Современная русская литература в зеркале критики.

Летние номера журналов I

? 56 (22 августа 1999 г.)

Лето оказалось неожиданно насыщенным литературно. Не претендуя на полноту охвата, предлагаю нечто вроде хроники июля-августа, которую сделали мои коллеги.

Июль.

Андрей Немзер:

'Октябрь' открывается 'невымышленной повестью' Григория Кановича 'Шелест срубленных деревьев'. Замечательный русско-еврейско-литовский писатель рассказывает историю своего отца, которого 'домочадцы, кто в глаза, а кто за глаза, звали не Шлеймке, не Шлейме, а с насмешливой высокопарностью - мелех Шломо - царь Соломон'... Рассказанная Кановичем история (понятно, что местами страшная, а местами - смешная) подтверждает - всему вопреки - 'правило', заявленное на первой же странице: 'Фабрика может сгореть, рухнуть, а имя - никогда. Имя - если его сам не подпалишь и не порушишь - выстоит'. В частности, писательское имя Кановича.

Завершается стихотворная комедия Леонида Филатова 'Возмутитель спокойствия'. Печальные рассказы Евгения Шкловского посвящены бытию и сознанию тинэйджеров - речь идет как о подростках сегодняшних ('Менеджер и Милка'), так и об их многое подзабывших родителях, что когда-то были ровесниками своих детей ('Уроки английского', 'Похитители авто').

.......

Свои 'Монохроники' безвременно скончавшийся Юрий Коваль определял так: 'Монохроники - это какой-то новый (для меня) жанр. Ясно, что это не дневник, ежедневные записи для меня невозможны, тогда пришлось бы бросить всю работу и писать и рисовать только монохроники. И все-таки кое-что есть в них и от дневника. Записи автобиографичны, хотя иногда я считаю возможным переиначить события, взглянуть на них глазами художника'. Записи (пейзажные, литературные, бытовые и проч.) интересны, как любой дневник. Тем более - симпатичного человека. Жаль, что в журнале затруднительно воспроизводить рисунки.

Август.

Андрей Немзер:

Главное в 'Новом мире' - новые 'Затеси' Виктора Астафьева. Есть короткие (вроде тургеневских 'стихотворений в прозе'), есть тянущие на компактный рассказ. Всюду астафьевские боль, сила и любовь к жизни...

В поэтическом разделе выделим подборку Германа Плисецкого (1931-1992) 'Ненаписанные стихотворения'. Прошедшие мимо, вы были любимы!/ Расплывчат ваш облик, как облако дыма./ Имен я не помню. Но помню волненье./ Вы - как ненаписанные стихотворенья./ Вы мною придуманы в миг озаренья./ Вы радость мне дали/ и дали отвагу./ И - не записаны на бумагу!/ Другие - написаны и позабыты,/ они уже стали предметами быта,/ а вас вспоминаю с глубоким волненьем.../ Я вас не испортил плохим исполненьем (1962). Сонечка из-за канала/ носовым платком махала./ Мальчик шел - обычный зритель./ Ехал царь-освободитель // и погиб с бомбистом вместе./ Мальчик был убит на месте./ Первомартовская шутка,/ от которой как-то жутко (1990).

Отметим также стихи Семена Липкина, рассказы любимца 'НМ' Антона Уткина (автор романов 'Хоровод', 1996 и 'Самоучки', 1998) 'Южный календарь', речи лауреатов последней Пушкинской премии Олега Чухонцева и Александра Кушнера и превосходную статью Бориса Фаликова 'Неоязычество'.

Роль 'несущей прозы' в 'Дружбе народов' доверена роману Марии Рыбаковой 'Анна Гром и ее призрак'. Покончив с собой, героиня принимается писать письма своему возлюбленному, из коих роман и состоит. Оказавшись в позиции 'дорогого Вилламовица', мы узнаем, во-первых, каково в стране, откуда ни один не возвращался (там помнят все, что было прежде, но ничего не чувствуют), а во-вторых, как жилось русско-еврейской девице, неведомо зачем перебравшейся в Берлин (безбытность и безденежье, поиски работы, смена любовников с их разоблачениями, море разливанное всяческих комплексов). Роман должен почитаться 'жестким' и 'интеллектуальным' (не зря же героиня штудирует латынь с греческим). Окончание в следующем номере.

Короткой повести Сергея Тютюника 'Обломок Вавилонской башни' предпослана 'просьба к 'лицам кавказской национальности' не убивать автора: он пишет как умеет, не согласен с мнением многих персонажей и имеет право на художественный вымысел'. Правом этим Тютюник не злоупотребляет. Повесть об осетино-ингушской бойне 1992 года. Главный герой - старлей российской армии, наполовину грузин, наполовину русский. В начале его избивают шестеро ингушей, потом чуть не расстреливают чеченцы, гибнет он от руки выходцев из Южной Осетии...

В 'Знамени' - вторая часть 'Бестселлера' Юрия Давыдова (первая часть - 'Знамя'. 1998. ?? 11-12 - была удостоена премии имени Аполлона Григорьева). Среди героев поэтического повествования безукоризненный революционер Герман Лопатин (и его сын и внучка), застреливший Урицкого юный поэт Леонид Каннигисер, великий гебраист Иосиф Амусин, член исполкома Народной воли, а позднее идеолог монархизма Лев Тихомиров, соученики, сослуживцы и сокамерники автора и, конечно же, он сам. Действие происходит то в Питере, то в Сергиевом Посаде (роскошный фрагмент о тамошних игрушках), то в Иудее, то в Сибири, то в Москве. Юмор по-прежнему солен и крепок, детали - точны, сюжеты - неожиданны, а дух свободы - сильнее пошлости, деспотизма и лжи. Кстати, том прозы Давыдова 'Жемчужины Фильда' только что издан 'Вагриусом'.

Не без достоинств повесть днепропетровца Александра Хургина 'Сквер' - история человека, живущего без свойств, привязанностей и судьбы (когда-то - технарь, потом - писатель, потом - дизайнер, теперь - продавец своих поделок в городском сквере) и полегоньку из-за того тоскующего. Случайная встреча с первой женой. Прорвавшееся чувство. Надежда на что-то. Может, бессмысленная, а может, и нет. При некоторой банальности сюжета характер выписан убедительно, а слог, как обычно у Хургина, живой и радующий.

В поэтическом разделе подборки Александра Кушнера, Владимира Леоновича, Георгия Ефремова, способного дебютанта Ивана Волкова...

В Конференц-зале материалы первой международной конференции 'Мир прозы Юрия Трифонова' и прошедшего в ее рамках 'круглого стола' 'Трифонов и литература 90-х'. Среди участников Ольга Трифонова, Татьяна Бек, Наталья Иванова, Леонид Бахнов, Александр Кабаков, Анатолий Королев, Владимир Новиков, Александр Нилин и др.

В 'Октябре' завершается 'Шелест срубленных деревьев' Григория Кановича. Не без приятности читается повесть Владимира Краковского 'Один над нами рок' - о веселых бедованиях работяг некоего завода, носящих фамилии Пушкин (лучший мастер), Дантес (начальник цеха; в него Пушкин дважды стреляет из странной ненависти к французам, хотя Дантес, на самом деле, - потомок итальянцев), Вяземский (самый умный), Дельвиг и т. п. Местами забавно...

Рассказы в номере как на подбор: 'Плацкарта' Ирины Полянской, 'Цветок маренго' Марины Вишневецкой, 'Новые картинки' Сергея Солоуха.

Продолжает Александр Архангельский:

'Октябрь' ...помещает несколько очень сильных рассказов прозаиков 'среднего' поколения... 'Цвет маренго' Марины Вишневецкой (ревнивый муж выдает себя за сотрудника ФСБ и Наблюдает за женой из дома напротив, убеждаясь в собственной глупости и ее верности)... Экспериментальные новеллы Сергея Солоуха, автора одного из ключевых 'поколенческих' романов, 'Шизгара', пересказывать невозможно; их любовные сюжеты выстраиваются из обрывков слов, возникают как бы из ничего -подобно отчетливой картинке, вдруг проступающей на рисунке сквозь сплетение деревьев. Но, быть может, лучший рассказ номера - 'Плацкарта' Ирины Полянской, которая в минувшем году с полным основанием претендовала на Букеровскую премию; о жизни и смерти провинциала, пытавшегося 'зацепиться' в Москве, поведано в той же мере традиционно, в какой непривычно; рассказ и сентиментален, и жесток одновременно.

'Затеси' Виктора Астафьева ('Новый мир') - отнюдь не отходы производства; написанные на коротком дыхании, призванные заполнить творческую паузу, они дают писателю возможность переработать биографический материал, дать выход энергии личного раздражения или (реже) радости, бросить вызов общепринятому мнению. Каким бы оно ни было - заведомо справедливым, как в случае с советским литературным разбойником Львом Ошаниным, которого Астафьев вдруг решил помянуть добрым словом, или заведомо несправедливым - подобно отношению фронтовиков к Ельцину. Только одна цитата - из эссе 'Старая запись': '...за чуткость эту и за многое другое отблагодарили вояки Ельцина чисто по-русски: стали материть его на всех перекрестках и площадях, трясти красными знаменами да славить отца и учителя, который посылал их на смерть, а после Победы, взбодрившись, выбросил на помойку'.

...'главной' прозой номера стал переводной роман испанца Лоренсо Сильвы 'Слабина большевика' (начало - в ? 7). Герой романа, написанного в середине 1990-х, - своего рода испанский яппи; служа в банке и владея девятнадцатью кредитными карточками, он, разумеется, недоволен жизнью; тот, кто решит, что нам рассказывают о взглядах и судьбе тайного левака, непоправимо ошибется. Все строится вокруг любовного сюжета; завязав роман с нимфеткой из очень богатой семьи, герой сам не замечает, как ведет ее к гибели, затягивает в собственную пустоту.

И вновь, в который раз, вынужден констатировать победу 'Знамени' в честной конкурентной борьбе. Помимо материалов 'круглого стола', посвященного наследию Юрия Трифонова (статьи Леонида Бахнова, Андрея Немзера, Натальи Ивановой, Владимира Новикова, Александра Кабакова), тут печатается вторая книга романа 'Бестселлер' одного из лучших исторических прозаиков Юрия Давыдова. Бестселлер - это не жанровое определение и даже не самооценка. Это - скрытая тема многоуровневого, предельно сложного, заставляющего вспомнить о 'Серебряном голубе' Андрея Белого, ритмизованного повествования. Бестселлер - это и протоколы допросов, и 'Протоколы Сионских мудрецов'; штрихпунктирный, ассоциативный, трассирующий сюжет вовлекает в романную орбиту героев прежней давыдовской прозы - первого русского переводчика Марксова 'Капитала' Германа Лопатина и его сына Бруно Германовича, убийцу Урицкого Леонида Канегиссера, экс-революционера и квазимонархиста Льва Тихомирова, спокойно доживавшего свой век при советской власти... Соблазн террора и невыносимость застоя, вызревание антисемитизма в недрах революционной мысли, расставшейся со своей революционностью...

Обзор августовских номеров журнала Архангельский заканчивает фразой:

Не знаю, много ли будет этой прозы читателей. Но пока они есть, культура жива.

Разговор о летних номерах журналов продолжится в следующем номере.

P.S.

А в качестве постскриптума - упущенные мной летние номера 'Иностранной литературы', пока только июльский:

Глеб Шульпяков:

Летом положено путешествовать. 'Он пересек границу возле Меца, проехал Вюртемберг и Баварию, въехал в Австрию, поездом добрался до Вены и Будапешта, а затем напрямую до Киева. Отмахал на перекладных две тысячи верст по русской равнине, перевалил через Уральский хребет, углубился в просторы Сибири, сорок дней колесил по ней до озера Байкал, которое в тех краях называют 'морем'. Прошел Амур вниз по течению вдоль китайской границы до самого Океана, просидел в порту Сабирк одиннадцать дней, покуда корабль голландских контрабандистов не доставил его мыса Тэрая на западном побережье Японии'.

Итак, первым в путешествие отправляется герой прозрачного, лаконичного и закольцованного романа Алессандро Баррико 'Шелк' (перевод с итальянского Геннадия Киселева). Эрве Жонкур, коммивояжер XIX века, делает рейды за личинками шелкопряда в Японию, где безнадежно влюбляется в молчаливую деву, ради которой совершает свое путешествие снова и снова.

'Евгения Онегина', тем временем, интерпретируют с помощью итальянца Джузеппе Парини (публикация фрагмента из его поэмы 'День', перевод с итальянского Евгения Солоновича): смотри черновик Пушкина, где упоминается итальянец, которого прошляпили русские комментаторы. Иллюстрируют Александра Сергеевича венгерскими картинками в исполнении Арнольда Гары: педант-профессионал может попробовать отыскать проколы художника в содержательной части картинок, любителя предупреждаем: дело безнадежное, все у художника сходится с текстом.

Карта репортерской рубрики 'ХХ век: стоп-кадр-2' также раскидиста: ее маршруты уводят на Луну, оттуда читатель возвращается в Вудсток, залетев по пути в Испанию эпохи тирана. По разделу маршируют в затылок рыхлые монстры - Хрущев, Хомейни, Франко - подтверждая тезис о том, что в ХХ веке политики пользовались особым внимание репортеров. Остается надеяться, что время монстров прошло и они вымрут как динозавры: навсегда.

Мы же путешествуем дальше.

Вслед за современным американским поэтом Робертом Хассом мы попадаем на западное побережье Соединенных Штатов. Впервые переведенный на русский, Хасс предлагает в искусных верлибрах смесь зимнего пейзажа и новой искренности. Его стихи - 'идеально сбалансированные конструкции. Иначе говоря, слишком яркую эмоцию Хасс приглушает верлибром или же, наоборот, расшатывает буддийское оцепенение зимних американских пейзажей ритмом, который задают переносы строки'. Что касается 'новой искренности', то программное стихотворение поэта называется 'Счастье', его финал прост и пронзителен:

и еще потому, что чай дымился передо мной,

а в блокноте, открытом на чистой странице,

ничего пока не было, кроме предчувствий,

я написал: вот оно, счастье!

На дворе заморозки, декабрь,

сегодня утром мы проснулись рано

и целовались в постели не размыкая век,

как летучие мыши.

Как летом, так и зимой для счастья нужно совсем немного.

Но дальше, дальше - сквозь старинную китайскую поэзию, переведенную Ильей Смирновым, через Босфор, по морям и проливам мы попадаем в Стамбул. Хит шестого номера - это, конечно же, Орхан Памук и его роман 'Черная книга' (перевод с турецкого Веры Феоновой).

Роман - что 'Улисс': только на современной турецкой почве. В конечном итоге его главным героем становится не известный колумнист, которого безрезультатно ищет его младший родственник, не история с трагической развязкой, а Стамбул: город-палимпсест, город-лабиринт, город-легенда, по которому блуждают герои.

Прочитать этот роман 'до дна' невозможно - слишком много исторических, социальных, политических и семейных реалий воспроизводит автор. Эти реалии до конца не вписываются в систему ориентиров европейского читателя, а потому не считываются им. Интересно еще и то, что 'местный колорит' подан автором в самой изысканной европейской литературной манере - и то, что только таким путем можно этот 'колорит' вписать в общемировой литературный контекст: интерпретировать, объяснить - и выйти из лабиринта. Наш краткий обзор мы закончим великолепной цитатой из 'Черной книги', где герой блуждает в воображении по высохшему Босфору. Этот - лучший - фрагмент можно считать метафорой романа - и всего города: 'Разыскивая машину в безмолвии этой тьмы, пропитанной трупным запахом, прислушиваясь к сигналам автомобилей, проносящихся вдали по асфальтированной дороге, которая называлась прежде приморской, а теперь больше походит на горную, я увижу скрюченные кости дворцовых заговорщиков, все еще лежащих в мешках, в которых они задохнулись, и скелеты православных священников, вцепившихся в свои кресты и жезлы. Потом мне попадется затонувшая английская подводная лодка: она должна была торпедировать пароход 'Гюльджемаль', перевозивший солдат с набережной Топхане в Чанаккале, но винт ее запутался в рыбачьих сетях, а нас ударился в скалу, поросшую водорослями. (...) Я наткнусь на остатки разграбленной генуэзской казны, короткоствольную пушку, с забитым грязью жерлом. Шагая по глине и камням, постепенно опускаясь все ниже, я увижу скелеты прикованных к веслам рабов, уставившихся на звезды. Возможно, я не обращу внимание на очки и зонтики, но несколько мгновений буду внимательно и боязливо смотреть на рыцарей-крестоносцев, восседающих с оружием и в доспехах на скелетах все еще упрямо стоящих на ногах коней. И тогда я с ужасом пойму, что скелеты крестоносцев с оружием и в полной экипировке, заросшей ракушками, ждали черный 'кадиллак', который теперь стоит рядом с ними'.

---