Журнальный зал

Современная русская литература в зеркале критики.

О мартовских номерах журналов.

? 49 (27 апреля 1999 г.)

Перед тем как передать слово коллеге для обзора третьих номеров журналов, я хочу обратить внимание читателей на две мартовские публикации. Не хочу сказать, что это самое лучшее из того, что появилось за месяц (о подобном лучше судить на расстоянии), но эти тексты я бы со спокойной совестью мог рекомендовать читателю. Хотя бы ради забытого уже многими чисто читательского удовольствия - это вещи читабельные, и при этом, отнюдь, не пустые. Я имею в виду роман Азольского 'Кровь' ('Дружба народов') и повесть Михаила Беленького 'Обсерватория. Уроки ясновидения' ('Новый мир').

Роман Азольского написан о войне, но написан в очень непривычный для нас манере. Очень мало это похоже на Симонова или Быкова. Сжатое полуавантюрное повествование, виртуозно свинченная, почти фантасмагоричная фабула, и достаточно плотная, непривычная для нас в такой упаковке философская начинка - размышления о сегодняшнем понимании истории. И истории войн, в частности. По сути, здесь проблематика 'войны и мiра' (в 'толстовском' смысле, то есть, в противостоянии людей и войны) под пером современного европейского писателя. Досадно, что в одном из первых откликов на роман, в рецензии Марии Ремизовой, роман был представлен как некий чуть ли не казус, как пародия на штампы военной литературы. Как нечто почти кощунственное.

Повесть Беленького 'Обсерватория. Уроки ясновидения', как бы повесть историческая, точнее повесть исторических фантазий: Тбилиси начала века, обитатели этого экзотичного и города и времени, среди героев повести мелькают самые неожиданные исторические персонажи - Дмитрий Менделеев и молодой Джугашвили, будущий мистик Гурджиев и городской художник, ну предположим Пирасманишвили. В сущности, автор здесь пишет об истоках ХХ века, но при этом ему абсолютно не мешает уже наработанные литературой и обществом навыки переживания и осмысления этого материала. Скажем, мы знаем в какой тональности должно писать, допустим, о Сталине. Или об истории палестинских евреев, с которых, как я понимаю начиналась история (или предистория нынешнего государства Израиль) и т. д. Беленький пишет легко, завлекательно, как бы не слишком всерьез, повесть эта - почти литературная игра. Ну а кто сказал, что глубина мысли измеряется степенью нашей угрюмой сосредоточенности?

Ну а далее, после того, как я слегка злоупотребил своим служебным положением составителя Обозрений, я предоставляю слово обозревателю газеты 'Время МН' Андрею Немзеру:

Согласно устойчивой легенде, толстые журналы снижают уровень два раза в год: в июле-августе (отпускникам якобы читать не хочется) и в декабре (итоги уже подведены, планы выстроены, подписка прошла - можно наконец выполнить обязательства перед авторами, чьи тексты не слишком импонируют редакции). На самом деле штиль непредсказуем - минувший год финишировал бурно, нынешний начинался обнадеживающе, а в марте литературный пейзаж подернулся сероватой дымкой. Бал правит инерция. Но по порядку.

В последние два года в "Волге" появилось несколько очень сильных авторов, преимущественно - провинциалов. Прежде неизвестных и, к сожалению, пока "не раскрученных" столичной критикой. Симпатия журнала к поэту Юрию Дронову и прозаику Владимиру Каткевичу понятны и обоснованы, однако нельзя не заметить, что первая часть дроновского цикла "Стихиры на стиховне" публиковалась в январе, а повесть Каткевича "Дом Колокотрони открыт для всех (Записки нелегала)" и стилистически, и тематически крепко связаны с его же "Германской шабашкой" (?? 1-2). Впрочем, угрюмая лирика Дронова и крепкие солоноватые истории Каткевича о житье русского человека на чужой стороне сами по себе весьма привлекательны. Ну а то, что увлекательный и насыщенный колоритными бытовыми подробностями детектив самарца Эдуарда Кондратова "Покушение на зеркало" подается мелкими порциями, можно даже и понять - к следователям, преступникам и жертвам привыкаешь, как к персонажам качественного телесериала.

"Дружба народов" справляет шестидесятилетие. Поздравления авторов, страничка передовицы, "круглый стол", собравший представителей бывших братских литератур. Основное содержание призвано поддержать юбилей и марку: рассказ Яана Кросса "Побег" (перевод с эстонского Татьяны Верхоустинской; после распада СССР Кросс хуже писать не стал), стихи Юстинаса Марцинкявичуса (перевод с литовского Георгия Ефремова) и Владимира Некляева (перевод с белорусского Владимира Сорочкина), стихи из наследия Паоло Яшвили (перевод с грузинского Яна Гольцмана) и Егише Чаренца (перевод с армянского Михаила Синельникова). Заключительная порция дневников и рабочих тетрадей Юрия Трифонова; напомним: в "ДН" печатались "Дом на набережной", "Старик", "Время и место" - после дневников тянет Трифонова перечитать. (Кстати, в конце марта в Москве прошла международная научная конференция, посвященная творчеству Трифонова; материалы завершившего ее "круглого стола" "Трифонов и современная литература" должны появиться в "Знамени".) Последняя (предсмертная) беседа Анатолия Рыбакова с Ириной Ришиной: автор "Детей Арбата" (напомним: бестселлер перестройки появился в "ДН") клеймит "неправильных демократов" и увлеченно разворачивает перспективу нового романа (или даже трилогии) - о потомках своих выживших героев, так сказать, внуках и правнуках Арбата.

Из общего стиля "ретро" выбиваются подборка стихов Инны Лиснянской и едва ли не лучшая проза месяца - короткий роман Анатолия Азольского "Кровь". Азольский верен себе: непредсказуемый сюжет, свирепая фактура (оккупированная Белоруссия накануне освобождения; партизаны, чекисты, германская контрразведка), гротескно очерченные характеры, динамичный и резкий слог, а в результате пьянящее чувство абсолютно достоверной (и жуткой) трагикомической фантасмагории.

На фоне вялой прозы "Знамени" (мемуарно-эссеистические, претендующие на "рисковость" и "новую искренность", а по сути - вторичные, если не "третичные" "Андреевы игрушки" Олега Дарка; скучнейшие - и тоже как бы эссеистично-свободные - "Правила любви" Эдуарда Шульмана) все же выделяется рассказ Романа Сенчина "Общий день": встреча наркомана со школьной подружкой; ее скрытое желание любви и готовность эту любовь "купить" (завтрак в кафешке, выпивка, предложение устроить на работу, полтинник в долг, что не будет отдан); его снисходительное полусострадание и нарастающая забота о "травке" на вечер; блекнущая под мертвым взглядом героя красота Эрмитажа и Петергофа. Написано грамотно, персонажи и ситуации "похожи" - то ли на что-то реальное, то ли на что-то читанное.

Любопытны воспоминания Марка Галая (летчики, космонавты, конструкторы, литераторы). Не без удовольствия читаются некоторые спичи прошлогодних лауреатов "Знамени" (в частности, Юрия Давыдова, Евгения Попова, Сергея Юрского). Наводит на размышления (преимущественно - печальные) большая статья Натальи Ивановой "Русский проект вместо русской идеи".

"Новый мир" представляет очередную повесть Галины Щербаковой "Актрисса и милиционер" - Щербакова, не теряя присущих ей наблюдательности, мягкого юмора и умения качественно работать с "бытом", все больше рвется в метафизику. Притчеобразность и символичность (признаться, ускользающие от истолкования), на мой взгляд, мешают грамотно выстроить детектив и до невозможности запутывают психологические кружева, обычно Щербаковой удававшиеся. Впрочем, любители "добротной дамской прозы" могут этого не заметить и от всей души посочувствовать злосчастной стареющей актрисе второго плана, чья жизнь полегоньку превращается в театр абсурда. Роковой и дебиловатый мальчишка-мент от их сострадания тоже до конца не застрахован (хоть, похоже, и станет убийцей); остальные постсоветские бедные люди - тем паче. Не без удовольствия читается игровая повесть в рассказах Михаила Беленького "Обсерватория. Уроки ясновидения". Старый Тифлис, духаны, пирушки, фаэтоны, горы: авторской волей на этой экзотической площадке сошлись художник Пиросмани, химик Менделеев, мистик Гурджиев и, сами понимаете, будущий отец народов, молодой Сосо Джугашвили - право слово, занятно, а местами - по-настоящему смешно. Ну и не без многозначительности. Стоит прочесть публикацию переписки Ильи Эренбурга и Михаила Кольцова - "Пошли толки, что деньги московские...": качественно передается смрад середины 1930-х годов (чекистская работа с западными левыми интеллектуалами; прелести бытия советских литераторов, облеченных доверием партии и органов). Сумбурно написанная работа Игоря Андреева "В джунглях прапамяти" привлекает богатым, страшным и важным для осмысления материалом: "Секретные ритуальные общества в современной Тропической Африке - неотъемлемая составная в самобытной цивилизации континента. Поостережемся относить их к числу допотопных ублюдочных социальных реликтов <...> Многое в атрибутике современных мафиозных структур - специфическая мифологическая "калька" с тайных ритуально-мифологических обществ".

И разумеется, не минуешь Александра Солженицына. В "НМ" напечатаны два его новейших сочинения - "двучастный рассказ" "Желябугские выселки" и "односуточная повесть" "Адлиг Швенкиттен". Обе вещи строятся на автобиографической основе: война как тяжкая будничная работа; масса сильных подробностей; предельная "густота" повествования. В рассказе речь идет об освобождении орловщины, побочный мотив первой его части - судьба крестьян в пору страшных сражений - отыгрывается в части второй, современной (бедствия никому не нужной деревеньки). В повести освобождается Восточная Пруссия: "по-толстовски" скромные истинные герои не нужны "по-толстовски" бесчеловечному и бездарному начальству. Кстати, только что изданы самые ранние сочинения Солженицына - в книгу "Протеревши глаза" (издательство "Наш дом - L'Age d'Homme") вошли никогда не печатавшиеся прежде поэма "Дороженька", лагерные стихи, неоконченная повесть "Люби революцию" и статья, резко переосмысливающая комедию "Горе от ума" (она и дала название книге). Возвращаясь в "НМ", заметим, что в том же номере журнала в статье "Долгое прощание у порога будущего" Александр Архангельский подробно, уважительно, но с четко выраженным несогласием разбирает последнюю публицистическую работу Солженицына - книгу "Россия в обвале".