Современная русская литература в зеркале критики.

? 28 ( 10 октября 1998)

'Звезда', 'Знамя', 'Новый мир' в сентябре - субъективные заметки вашего обозревателя.

Жизнь у нас с вами опять тревожная - доллар прыгает, цены растут, зарплаты падают, безработица растет, газеты и журналы закрываются, правительство то ли есть, то ли нет его. Перспективы на будущее самые неопределенные. Ужасно. Вроде как и жить не хочется.

Но. Падает дождь, намокает и просыхает асфальт с налипшими желтыми листьями, в роддомах каждый день выдают новеньким папам их жен с младенчиками, выходят книги, выходят журналы и кто-то их читает...

Нет, можно, конечно, заходиться в истерике, оплакивая загубленную басурманами жизнь. Можно до хрипоты обустраивать в курилке с друзьями и коллегами Россию. Кто ж запрещает?

А можно просто - жить.

И это, по-моему, самое главное.

Если жить, то жизнь будет. А если застыть в тягостном недоумении, как же жить-то теперь, то уж точно - не будет никакой жизни.

Детский подход к сложной проблеме? Согласен. Но кто мне докажет, что детские подходы обязательно неверны?

Так что давайте не заходиться, а жить дальше. То есть, заниматься литературой.

Вот с такого широкозахватного лирико-философского отступления я и начну очередное Обозрение.

И напишу его целиком сам, не дожидаясь помощи коллег-газетных обозревателей. Они что-то попропадали со страниц газет. То ли в очереди в обменный пункт стоят, то ли со своими редакциями выехали на колхозные поля заготавливать себе на зиму картошку и морковку.

Ну и, в конце концов, не боги горшки обжигают. Рискнем сделать своими силами.

У меня на столе девятые номера 'Нового мира', 'Знамени' и 'Звезды'.

Закончилась золотая пора журналов, когда не читать всего подряд было невозможно. Когда гнали километрами задержанную и ранее запрещенную прозу, поэзию, философию и т.д. Сегодня читать журналы выборочно очень даже можно. К сожалению. Много печатается интересного и почти столько же печатается... ну скажем, так, на любителя.

Я по мере сил буду воздерживаться от оценок, правда, силы у меня ограниченные, сразу предупреждаю. И тем не менее...

Девятую 'Звезду' я открыл на литературной записи воспоминаний Великой княгини Ольги Александровны, дочери Александра III, сумевшей выбраться из России в 1919 году, и в 58 году надиктовавшей свои воспоминания канадскому журналисту Йену Ворресу (княгиня умерла она в Канаде в 1960 году). Я зацепился глазами за строчки, в которых описывалось, как она с семьей бежала из Киева в Крым, и не смог оторваться от текста до конца. Пересказывать здесь ничего не буду, чтобы не лишать удовольствия тех, кто заинтересуется этой публикацией (Йен Воррес. Последняя Великая княгиня.)

А перелистнувши последнюю страницу воспоминания Ольги Александровны на следующей странице, я наткнулся на 'Дневник 1920-1921 года' Н.С.Таганцева. И также завороженно дочитал его до конца. Только что передо мной проходили картины Крыма под большевиками, потом под немцами, Ростов, страна, разоренная гражданской войной, потом, Европа - маршруты Великой княгини, и тут же, как бы для объемности, для полноты картины - те же самые годы, но в голодном и зловещем Петрограде, бывшем тогда под властью всесильного Зиновьева. И если Зиновьев преследовал и смог вынудить на эмиграцию даже признанного властями Горького, что говорить о положении Николая Степановича Таганцева, выдающегося юриста, бывшего сенатора и члена Государственного Совета России, к тому ж, отца того самого Владимира Таганцева, именем которого было названо громкое 'Дело Таганцева', по которому, в частности, был расстрелян Николай Гумилев. Дневник относится как раз к тем неделям, когда сын Таганцева сидел в тюрьме.

Из прозы 'Звезды' следует отметить 'Последовательность текстов' Андрея Битова. По форме это цикл экзерсисов - почти розановский жанр короткого или развернутого размышления. Жанр в последнее время очень популярный у писателей. Возможно, из-за его кажущейся доступности. Ни тебе сюжета выдумывать, ни психологию героев прорабатывать - пиши, что бог на душу положит, как Битов: про писание стихов, про то, как в детстве прогуливал уроки, про старые кинотеатры Ленинграда, про морских рыб, про свою 'островную' психологию, про города мира, где был и т.д. и т.д. И вроде как художественная проза получится. Да получится. Но только у таких мастеров, как Битов, который наделен даром не делиться своими размышлениями и воспоминаниями письменно, а изобразить художественно мысль. Дар редчайший.

Короткие лирико-философские эссе Битова, посвященные собственной духовной биографии, становятся художественным размышлением о биографии нашего времени.

Но основное (по объему) место занято в номере повестью Веры Калашниковой 'Ностальгия'.

Я бы не советовал читать эту повесть впечатлительным мужчинам. Если, конечно, у них нет склонности к мазохизму.

Чтение этой повести порождает один тяжелый для мужчины вопрос относительно характера современной женщины, и шире - женской, так сказать, ментальности.

Дело в том, что и автор и главная героиня женщины. И проблематика повести сугубо женская.

Про художественный уровень я говорить много не буду. Он средне-беллетристический. Вполне читается, но только если читать быстро, бегло, потому как вчитываться тут особенно не во что.

Завораживает тут не стиль. Тут другое поражает.

Но по порядку.

Героиню зовут красиво и поэтично - Полина. И она соответственно - хороша собой. Мужчины на улицах заглядываются. Ей тридцать два года. То есть, все при ней - и молодость, и красота, и образование, и жизненный опыт. Интеллигентка - два языка знает, диссертацию про немецкого поэта Гёльдерлина пишет. Жительница Северной Пальмиры. Пока. А далее намерена жить за границей. С этого повесть и начинается.

В первых ее абзацах героиня моет голову шампунем, и тут звонит телефон, так не-вовремя, тем более, что она даже знает, кто звонит и что скажет, - ее суженный из Германии Манфред, замуж за которого она выйдет через месяц. Звонок действительно оттуда, но звонит не жених Полины, а его близкие, чтобы сообщить, что Манфред умер. Героиня, естественно, плачет. А далее в тексте идет... нет, я лучше процитирую, чтоб не подумали, что передергиваю: 'слезы смешиваются с мыльной пеной и что-то где-то рухнуло и рассыпалось....все погибло, все мечты о человеческой жизни, о том, она может быть навсегда простится с этим хамским ханством, что наконец нашла того, кто любит ее, неустроенную и безденежную, в залатанных сапогах и перешитых юбках..' Особенно хорошо здесь читается слово 'наконец'. Вопрос, при чем тут залатанные сапоги и перешитые юбки, человек ведь умер? Жених? - вопрос этот застывает в горле по мере дальнейшего чтения. Героиня все-таки поехала в Германию, к родственникам покойного. Там она узнала, что будет наследницей. И в ожидании наследства, что б не терять попусту времени, дает брачное объявление в газету. Далее в повести следует описание встреч с претендентами. Разные, оказывается, в Германии мужчины, есть и такие, которые ей вроде как подходят. Полина девушка решительная - пообщавшись вечерок, присмотревшись, она, в принципе, уже и согласна на брак. Но не получается. Чем то они ей не нравятся. Она все-таки девушка высокой культуры (два языка знает, диссертацию про немецкого поэта Гёльдерлина пишет), а все эти немцы такие какие то... ну.. ну очень приземленные. Очень уж расчетливые... Да, да, вы не ослышались, расчетливые... Вот какие у наших русских женщин духовная утонченность!

Причем, автор не сатирическое произведение писал, он пишет драму современной женщины. Читая про страдания несчастной Полины, я чувствовал, что у меня в голове что-то как будто разъезжаться начало. Нет, я не против браков по расчету, если это кому то нужно и нравится, если это, так сказать, по обоюдному согласию. Дело житейское. Я читал в газетах, что спрос на русских женщин не только в Турции, но и в Германии, и в Америке по-прежнему высокий, и цены очень даже приличные. Только зачем обыкновенную куплю-продажу гражданскими и прочими страданиями припудривать. Или, действительно, женщина на эти проблемы смотрит не так как мужчина? Тогда как?

 

Журнал 'Знамя' в девятом номере закончил публикацию нового романа Владимира Шарова 'Старая девочка', начатую в восьмом номере.

Оценивать и пересказывать роман не берусь. Один роман Шарова я когда то прочитал и публично высказался, за что и получил по зубам от автора, - он меня назвал в печати доносчиком. То ли признал правоту сказанного мною, но отказался признать за мною право высказывать это публично в 'Новом мире', где и был опубликован тот роман, то ли еще какие мотивы двигали им - судить не берусь. Писатели народ тонкий.

Тот роман мне не понравился. Про этот ничего ни плохого ни хорошего соответственно говорить не собираюсь. Хватит с меня.

Только два слова для тех, кто не знает творчества этого писателя. Владимир Шаров пишет большие романы (этот, кажется, уже четвертый) в жанре своеобразном: философско-исторической фантасмагории. У него есть свои читатели и почитатели. Шарова интересует, так сказать, ментальность русской истории ХХ века. С историческими реалиями он обращается как художник и философ, то есть исторические персонажи, например, в его романах являются философско-художественными метафорами. Персонификацией авторских мыслей о русской истории и шире - русского менталитета. Искать здесь точного воспроизведения исторических событий не нужно. В новом романе круг персонажей из излюбленного автором времени - Сталин, Енукидзе, Алилуева, Ежов, в их окружении действуют герои, рожденные фантазией самого автора, скажем, главная героиня романа Вера, есть учреждение, называемое НКВД, есть лагеря, кремлевские тайны, сексуальные игрища в так сказать советско-кремлевском и лагерном варианте, есть мистика истории и проч.

В этом же номере новая повесть Михаила Кураева 'Тихие беззлобные похороны'. Из жизни писателей. Иронический, как бы социально-психологический гротеск. Писатели на выездном совещании глазами банщика, охранников и самого автора.

Рядом с этими вещами неожиданно выигрывают непритязательные на первый взгляд житейские байки Николая Шмелева 'Curriculum vitae'. Отодвинув в сторону свою прозу, где Шмелев претендует на роль психолога и историка, и свою экономическую публицистику, - а Шмелев до сих пор является одним из самых авторитетных экспертов в современной экономике (в самом начале перестройки его новомировская публицистика стала общественным и политическим событием) ,- писатель и экономист выступил в литературе как частное лицо, как свидетель или участник нескольких громких и не слишком громких житейских историй, с участием Брежнева, Хрущева, и других представителей культурного и политического эстеблишмента шестидесятых и семидесятых годов. И сопроводил эти истории вполне человеческими, так сказать, обывательскими (то есть, не претендующими на учительство) размышлениями. Скажем, про то, кто же, наконец, в России знает, как надо дальше жить. Автор приходит к выводу, что никто не знает. И он сам, в том числе. И такую постановку вопроса он считает правильной. У автора остается надежда, что если не насиловать жизнь нашими представлениями о ней, а просто следовать ее логике, то даст бог, и выкарабкаемся

Рядом, как продолжение шмелевских заметок, такие же на многое не претендующие, но исключительно интересные заметки переводчицы А. Баранович-Поливановой 'Несколько штрихов из жизни 50-60-х' У нас есть загадочная способность забывать о том, как мы на самом деле жили еще лет десять-двадцать назад. Как то уж очень быстро возникают легенды о недавнем прошлом и замещают прошедшую реальность. И потому так интересно читать про то, о чем говорили образованные люди в России в пятидесятых-шестидесятых годах между собой, какую одежду носили, какую мебель покупали, на какие спектакли ходили, какие книги читали, где отдыхали и что представляло тогда Балтийское взморье и Крым и т.д. Чтение захватывает как детектив.

И, наконец, изюминка для интеллектуалов: Сергей Рейнгольд. Русская литература и постмодернизм. Эссе с таким названием начинаешь читать с некоторым предубеждением - объелись мы за последние десятилетие разговорами о постмодернизме. И вдруг - спокойный трезвый голос, лишенный какой-либо неофитской эйфории, пафоса эстетического самоутверждения, или пафоса обличительного. Человек спокойно размышляет об эстетике русской литературы, включающей в себя многое из того, что 'открыли' наши постмодернисты десять лет назад. Видимо, о сложных вещах следует говорить после того, как спадает вокруг них ажиотаж и о них можно плодотворно думать, а не только жарко спорить, доказывать, декларировать, утверждать и т.д.

 

Центральной публикацией в девятом 'Новом мире', разумеется, являются воспоминания Александра Солженицына 'Угодило зернышко промеж двух жерновов'. Тематически они продолжают книгу 'Бодался теленок с дубом'. Но автор назвал их по другому и сделал правильно. 'Зернышко' написано им уже в другую эпоху, в другом психологическом климате. 'Теленок' как бы примыкал к 'Архипелагу ГУЛАГ', продолжал его на, так сказать, частном личностном уровне. То было ЖИТИЕ БОРЦА, одна из самых мужественных и замечательных книг в русской литературе и русской истории. 'Зернышко' - это скорее мемуары писателя и общественного деятеля. Эта менее эмоциональная проза, она - размышляющая. Подробнее об этой публикации - в Обозрении 25

Менее очевидным, но мне кажется, несомненным событием явился рассказ Вячеслава Пьецуха 'Жена Фараона' - рассказ очень короткий и странный, как бы без сюжета, как бы ни про что. Один день, а в нем вся жизнь жены нового русского, респектабельного бандита по кличке Фараон. Бытописательство здесь обретает здесь чуть ли не притчевую плотность. Такое в новейшей литературе давалось разве только Юрию Трифонову (вспомним его короткий шедевр 'Кепка с большим козырьком').

Новая статья и опять про кавказские дела Марка Фейгина 'Закавказский узел' - Армения, Азербайджан, Турция, Иран. Вот тексты, которые я бы сейчас разбирал на уроках в школе, если б в эту школу ходили взрослые люди.

Жанр романтических литературоведческих расследований из жизни великих поэтов художников музыкантов, ставший теперь таким модным и привлекший к себе плодовитых, но нем слишком обремененных необходимой для этого культурой, беллетристов, реабилитирует Алла Марченко своим исследовании человеческих и поэтических взаимоотношений Александра Блока и Анны Ахматовой - 'С ней уходил я в море...'

Но переведем слегка дух. Только три журнала, и то - выборочно, перелистали. А сколько за сентябрь появилось еще интересного? Об этом в следующих Обозрениях.