Современная русская литература в зеркале критики.

? 25 (10 сентября 1998 г.)

О Новой "Литературной газете", мемуарах Солженицына и августовских публикациях в журналах.

По Москве уже месяца три ходили слухи об очередном обновлении 'Литературной газеты', единственной, в сущности, профессиональной газеты писателей.

Последние несколько лет редакция 'Литгазеты' делала все, чтобы избавиться от содержания, предполагаемого ее названием. Вчерашняя 'Литгазета' очень хотела сохранить свое лидирующее, как в семидесятые годы, положение. Она очень хотела в своем освещении общественной жизни, политической, литературной, научной, театральной, музыкальной и всей-всей прочей оставаться самой прогрессивной, самой 'продвинутой'. В семидесятые годы это получалось по простой причине - частично с молчаливого согласия властей, частично в силу самой специфики она выполняла роль клапана, с помощью которого либерально-демократическая интеллигенция выпускала пар. Остальные газеты стояли в строгом незыблемом строю. Сегодня ситуация другая. Роль писателей и литературы в жизни нашего общества изменилась. Сегодня властителями дум являются те, от кого, собственно, и зависит реальная жизнь - предприниматели, политики, политологи, экономисты, журналисты (именно - журналисты, а не писатели) и т. д. Самое время Литгазете заняться своим - литературой. Про политику и экономику мы давно уже читаем в других газетах, а Литгазету покупаем, чтобы читать в ней про литературу.

Увы. С этой, казалось бы, своей главной функцией 'Литгазета' уже давно не справляется. Сегодня 'Независимая газета' со своим приложением 'Ex libris' пишет о литературе и больше, и полнее, и оперативнее. Ранее эту функцию выполняла полоса 'Искусство' в газете 'Сегодня'.

Была надежда, что до сих пор пустующая ниша в культурном обиходе - газета, посвященная современной литературе - будет занята газетой с соответствующим названием.

Не получилось. 9 сентября вышел первый номер обновленной Литературки. И в нем - все, по сути, прежнее. Только чуть-чуть обновлена верстка. Те же шестнадцать полос. Сброшюрованы, правда, иначе - не в две тетрадки по восемь страниц (полос), а в четыре тетрадки по четыре страницы. Основные разделы: Политика. Общество. Литература, искусство. Человек. В разделе 'Литература, искусство' - интересное интервью с Лилей Брик, но это для специально интересующихся историей литературы. Статья Аллы Латыниной о продолжении литературных воспоминаний Солженицына и коротенькое интервью, которое дала газете Наталья Дмитриевна Солженицына. Заметки Татьяны Морозовой о Петрушевской, Николая Малинина - о Музее изобразительных искусств, Александра Митты - о Шнитке, Марины Борисовой - о мюнхенской опере, три совсем коротеньких рецензии на три разные книжки. Книги, в принципе, неплохие ( мемуары Эммы Герштейн, 'Стихотворения и поэмы' Константина Вагинова, 'Язык Третьего рейха' Виктора Клемперера), но выбор их вполне произволен, могли быть и другие книги, не хуже. Не обозначена никак логика появления рецензий именно на эти книги. На соседней странице помещены еще пять рецензий-аннотаций на книги, вышедшие во Франции, США и Канаде. Книги эти у нас не переведены, широкому, да и узкому кругу любителей литературы имена их авторов ничего не говорят. Ну вот практически и все о литературе и искусстве. Иными словами, собственно литература в новой 'литературной газете' - более чем скромный довесочек ко всему остальному. Материалы, посвященные литературе, занимает в газете примерно одну восьмую часть ее объема. Остальное же - это: 'Уйдет ли Ельцин мирно?', 'О 'Чаре' из тюрьмы', 'Сенсационный роман с Пентагоном', на последней - шестнадцатой полосе, абсолютно интимная домашняя фотография экономиста Бориса Федорова в трусах (это, видимо, должно быть смешно, это такая сатира на его экономические программу - ничего кроме чувства неловкости за редакцию, эта акция у меня не вызвала). Ну и так далее. Откройте любой еженедельник, от 'Общей газеты' до 'Аифа' и 'СПИД-Инфо' - все то же самое. Может быть, все это будет любопытно прочитать, но при чем тут ЛИТЕРАТУРНАЯ газета?

Надежда на то, что газета с приходом нового руководства, начнет все-таки изменяться, остается. Вроде как газета намерена давать в дальнейшем подробные и регулярные обзоры журнальных новинок, и делать это будет не только Игорь Кузнецов, которого мы обильно цитировали в предыдущих выпусках Обозрения. Но надежда на более существенные изменение самой концепции газеты слабая.

К сожалению, и в этом Обозрении кроме нескольких абзацев из новой 'Литгазеты' о Солженицыне, я не смогу привести ничего. Воспользуемся материалами других газет, в частности, 'Ex libris' НГ.

Начнем с отклика на мемуары А. И. Солженицына в 'Новом мире'(?9):

"Угодило зернышко промеж двух жерновов' - так называются мемуары Солженицына, охватывающие годы изгнания... И начинаются они точнехонько с того места, где заканчивался 'Теленок', - вот домик Генриха Бёлля под Кельном, и атакованный сотней корреспондентов Солженицын...

Первая глава, публикуемая в девятом номере журнала, - лишь начало обширного текста. Но и по ней уже ясно, что являясь продолжением 'Теленка', новая книга Солженицына все же произведение иного жанра. В 'Теленке' немало автобиографии, но еще больше - публицистики, даже памфлета... 'Зернышко' - спокойнее, обстоятельнее, ближе к традиционным мемуарам.

После этой книги быть биографом Солженицына так же трудно, как и биографом Герцена после 'Былого и дум'. Приезд семьи, оставшейся в Москве, история спасения архива из цепких лап КГБ, запоздалая нобелевская церемония, возникновение Общественного фонда помощи заключенным, жизнь в Цюрихе, люди, встречи, поездки, отказ от планов поселиться в милой Норвегии (куда так зовут), причины решения перебраться в Америку - это все 'былое'.

Рассуждения о западной прессе, отношения с которой постепенно портились, и причина этого разлада, о демократии и свободе, о природе коммунизма и путях развития России и о многом другом - конечно же, 'думы'.

Алла Латынина 'После сражения с дубом' - 'Литературная газета', 9.IX.98 ? 36

Ну а теперь обещанный обзор из 'Ex libris НГ' о журнальных публикациях августа:

"Октябрь"

Борис ХАЗАНОВ. Далекое зрелище лесов. Роман, герой которого поселяется в полувымершей деревне, чтобы писать автобиографический роман, но попадает в виртуальную деревню, где с невыразительной жизнью современников соседствуют будни обкома, раскулаченный бомж, дворянская усадьба и даже княжеская дружина. Что ж, в русской деревне на часах вечность, и в финале романа ее обитатели, как водится, собираются за столом.

Сергей СОЛОУХ. Картинки. Есть такая игра 'Смело уподоблю', где все что угодно сравнивается со всем подряд, и каждый десятый экспромт неизменно оказывается шедевром. Солоух назвал свои рассказы: 'Крыжовник', 'Ионыч', 'Душечка' и так далее. С чеховскими рассказами ни сюжетного, ни стилистического сходства никакого, а вот поискать какое ни на есть - игровая задачка на редкостного любителя. Курицын найдет.

Маргарита ШАРАПОВА. Два рассказа. Все-таки Шарапова - автор одной темы: цирк. Здесь же - быт, бомба, бассейн и лишь отголоски цирка. Увы.

***

Ирина Медведева, Татьяна Шишова. Дети, отцы и деды. Сегодня в мифологическом сознании ребенка нет образов типа 'воина с ребенком на руках' или 'Дяди Степы-милиционера', а главная характеристика телеобраза 'правителя - власти - государства' - яркая, почти мультяшная злокозненность. Неудивительно, что на русской почве принципы либерализма смогли идеально воплотить только... современные беспризорники. Из двух векторов, определяющих национальный менталитет и попеременно сменяющих друг друга - общинности и бунтарства, - это поколение, повзрослев, выберет бунт, а вовсе не 'пепси'... И все же, по мнению авторов, надежда есть: пассионарность, иссякшая у рабочих, у либеральной интеллигенции (после расстрела Белого дома в 1993 г.), прорезалась у священников 'последнего призыва'.

Вячеслав КУРИЦЫН & Павел БАСИНСКИЙ.дружно вспомнили, что они все-таки литературные, а не окололитературные критики. В результате чего первый великодушно уступил две трети личной журплощади прозаику Алексею Цветкову (младшему), а второй - и вовсе вернулся к Великой Русской Литературе, твердой рукою отметая миф о ее этической особости, чтобы утвердить ее другую, эстетическую особость.

"Дружба народов"

Алла Боссарт. Повести Зайцева. В отличие от Сергея Солоуха, Алла Боссарт не назвала свои рассказы 'Выстрел', 'Метель' и 'Барышня-крестьянка', да и Белкин застенчиво переименован в Зайцева, - игры меньше, реальных русско-классических генов больше. Впрочем, ненамного. Вообще - интересный феномен отношения к отцам в смутные времена без отчизны как безотцовства (о чем подробнее см. статью Медведевой и Шишовой в 'Октябре'): 'У нас сейчас столько дворян развелось. Буквально у всех обнаружились дворянские корни...' (там же). Подробнее же о собственно повестях Аллы Боссарт читайте на полосе 'Культура' в одном из ближайших номеров 'НГ'.

Василь Быков. Бедные люди. Рассказы. Перевод с белорусского. Уж не буду лишний раз об отце-Достоевском... Герои новых, 'мирных' рассказов Василя Быкова безвыходно погружены в атмосферу предательства и доносительства нашего недавнего советского прошлого. Простые, нормальные люди - потому действительно бедные.

Федерико Гарсия Лорка. 'Он был молодым и красивым...' Ранние стихи, впервые опубликованные год назад в Барселоне. Перевод с испанского А.Гелескула. В небольшом предисловии он сетует, мол, подборка легковесна для столетнего юбилея поэта, но зато 'молодая, детская улыбка' и, добавим от себя, прекрасный перевод - просто подарок.

Григорий Марк. Блуждаю в романе, похожем на город... Стихи, похожие на хороший перевод хороших стихов - как ни забавно, - даже на что-то вроде Лорки: 'И черная трость восклицательным знаком /в конце предложенья из чаплинских жестов /торчит из подтекста среди многоточий... //Блуждаю в романе, похожем на город...'. Это я тоже играю в 'Смело уподоблю'.

***

Т.Э. Лоуренс. Семь столпов мудрости. Перевод с английского Галины Юзефович. (Окончание.) Жизнь в ритме киплинговской баллады - так непохоже на современный литературный фон. Просто отдыхаешь душой от бесконечных жизне-версий, ироний-подобий.

Григорий Кружков. 'И улетая прочь, и оставаясь...' Письма из Нью-Йорка. Чудесное чтение - тепло-человеческое, умно-талантливое. 'Смысл картины в том, что Генри, вне зависимости от его юных лет, полноценный принц и наследник трона, готовый достойно справиться со своими мужскими и монаршими функциями истребления королевской дичи и королевских врагов' (музей Метрополитен, парадное полотно Роберта Пика Старшего, изображающее финал охоты на оленя с участием Генриха, принца Уэльского). Вообще, дело не в стилистических или интеллектуальных перлах, а в их естественной вплетенности в доверительную ткань дружеской эпистолы - чувствуешь себя достойным собеседником таких писем.

Наталья Иванова. Хроника остановленного времени. Передел литературного пространства: 1992-й.

"Новый мир"

Анатолий Азольский. Лопушок. Роман. Сочное жизнеописание талантливого технаря. Если бы Азольский не получил Букера в 1996 году, был бы шанс получить в этом. Подробную рецензию читайте на полосе 'Культура' в одном из ближайших номеров 'НГ'.

Михаил Синельников. Из благодатной темноты. Стихи. Как всегда, самые сильные строки - 'восточные': "Русь несла самолет, самобранку, /Марию Хлебникова, ЧК, /Выворачивая наизнанку /Сумеречные века. //Тормошила и раздражала - /Бескорыстного столько зла! /Грубо Азию обнажала, /Опозоренная ушла. //Но удержит чужое слово /Тьма, приверженная ножу, /Затворившаяся сурово, /Вновь надевшая паранджу".

***

Алла Марченко. "С ней уходил я в море...". Анна Ахматова и Александр Блок: опыт расследования. Так был ли роман между двумя поэтами? Настоящее детективное расследование, разве что без отпечатков пальцев. В духе жанра: продолжение следует.

Михаил Горелик. История одного грехопадения. Зощенковский рассказ "Елка", где дети объедают вкусные украшения с новогоднего древа, в том числе крымские яблочки, как образ грехопадения и изгнания из рая.

Никита Елисеев. Олеша и наследник. За несколько лет до трагедии в Ипатьевском доме российский император с наследником престола посетили Одессу. Сидя на лошади, император поздоровался с маленьким польским мальчиком, который, став русским писателем Олешей, извлек из памяти мельком виденного несчастного наследника - в образе наследника Тутти. См. также публикацию Виолетты Гудковой "Начнем с того, что я видел царя...": Из литературных дневников Олеши" ("Дружба народов", N 7/1998).

"Знамя"

'Знамя' открыло новую рубрику - 'Язык и время'. Но не это главное. Многие периодические издания в последнее время пытаются начать разговор о русском языке сегодня. Но... как правило, все сводится либо к ироничным сетованиям, либо к гневным диатрибам в адрес полуречи-полуфени 'новых русских': мол, Боже, как неграмотно, как вульгарно, особенно на телевидении. Трудно сказать, чем 'Знамя' сумеет продолжить разговор дальше, но нынешняя, августовская статья И.Г.Милославского 'Низкие истины об унижающем обмане' - это тот на высшем уровне разговор по существу, которого мы все так долго ждали и которого не начинал еще никто.

Во-первых, давно пора было разобраться с несчастным глаголом 'ложить', - он, в отличие от 'класть', полностью подпадает под нормы и правила словообразования русского языка, не говоря о том, что подавляющее большинство русскоязычных граждан предпочитают именно его, а 'кладут' исключительно с прибором. Но если многие слова-нарушители конвенции (так называется главка статьи Милославского) быстро становятся по крайней мере альтернативной нормой, то 'ложить или класть' еще долго останется своего рода водоразделом между народом и интеллигенцией.

Во-вторых, мало кто из ревнителей орфоэпии, от обывателей до университетских учебников, задумывался о собственно смысле слов. До изучения истории языка как истории не только форм, но и значений еще очень далеко. В то же слово 'народ', столь любимое политиками и средствами СМИ, каждый оратор вкладывает все, что ему удобно. А ведь как просто разоблачить обман: встретив 'народ' в устной или письменной речи, мысленно заменить его на то, что оно и означает - 'все люди', - и сразу будет видно, насколько соответствует все предложение действительности и где попытка манипуляции сознанием.

В-третьих, русский язык - не только стихия непроясненности, но и безбрежная стихия недоговоренности, особенно на фоне английского с его обязательным противопоставлением действия вообще действию в конкретный момент, с его определенным и неопределенным артиклями. Яркие примеры сознательного многозначительного умолчания - рубрики 'Поговорим' в 'Московском комсомольце' и 'Мизантропия' в 'НГ' или путь ельцинской демократии как виртуозно плавный переход от борьбы с привилегиями к отмене льгот. На уровне слов не так просто почувствовать разницу, зато на уровне собственной шкуры все почувствовали...

Владимир Шаров. Старая девочка. Роман. Пожалуй, первая (из мне известных) попытка художественного осмысления сталинизма. В том смысле, что без вопроса 'Ты за красных или за белых?', пусть даже подспудного, пусть как угодно сложно решаемого... 1937 год. Женщина Вера пытается спастись путем Иова - верой вопреки. Верой в Сталина, конечно. Не помогает. Вездесущие и всесильные органы взялись вернуть ее, одного-единственного человека, в будущее, на дорогу к земному раю: если повернет вспять хотя бы один - пиши пропало все метафизическое дело Революции... Окончание следует.

Бахыт Кенжеев. Напрасный подвиг наш. Стихи. Прекрасные и необязательные.

Анна Вербиева. Август: и тут в свидетели призвали мы отцов. Краткий обзор толстых литературных журналов. - Книжное обозрение 'Ex libris НГ' 10.09.98