Александр Солженицын
Угодило зёрнышко промеж двух жерновов
Очерки изгнания
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
(1982 - 1987)
Глава 9
ПО ТРЁМ ОСТРОВАМ
А затем азиатская поездка завязалась и сама собой. Летом 1981 мой первый японский переводчик Хироши Кимура написал, что будет в Штатах и хотел бы меня посетить. При встрече в Вермонте он поразил близким знакомством с сегодняшней советской жизнью, не раз там бывал, многих литераторов знал. От природы ли у него была такая вроде бы не–японская черта или сообщилась ему от касаний с русскими, но постоянно встречал я в нём - и все наши потом недели в Японии - открытую русскую сердечность. Я под секретом рассказал ему о намерении попутешествовать в Японии после Южной Кореи, просил его содействия: поездить вместе по острову Хонсю. Но ещё не было у меня чёткого плана общественных выступлений в Японии. Прошло с полгода - и вдруг Кимура шлёт мне (будто не сам затеял, а к нему обратились с поиском) приглашение от крупной японской газеты 'Йомиури': просят три моих выступления - по их телевидению 'Нихон', по их же радио 'Ниппон', статью в 'Йомиури' о положении в СССР - и обязательство не сноситься с другими компаниями 'медии'. А за всё то - никаких хлопот об организации, автомобиль с шофёром для поездки по стране и немалый гонорар. Никогда прежде я подобного приглашения не получал - а все ведь именно так и ездят. Я охотно принял. И при таких заботах согласился на их просьбу переставить Корею на второе место, чтобы посвежу выступить в Японии. Позже они просили добавить в условие ещё дискуссию за круглым столом в 'Йомиури'. Я согласился. Затем - сменить выступление по радио на речь 'к избранному кругу руководящих лиц Японии'. Что же, как раз руководящих лиц и надо поворачивать. Считать выступление закрытым или открытым? (Разная степень откровенности и резкости выражений.) - Считать открытым, и будет 500 человек. - Отлично, согласен, лучше не придумать!
И я стал готовиться. Закончил Вторую часть 'Зёрнышка', сел читать - к Японии и вообще к Азии. Для путешествия, для ориентировки - надо было много начитать, и всё по–английски, и делать выписки. Статью об СССР японцы особенно требовали написать ещё до моего приезда в Японию, чтобы успеть перевести, не опоздать с публикацией. И 'речь к руководящим кругам' была настолько ответственна, что я, конечно, должен был не только обдумать её заранее, но и дословно написать, лишь позже поправив на путевые впечатления. Полтора месяца ушло на всю эту подготовку, никогда я так не удалялся от своей основной работы.
Чтбо могла быть за статья об СССР? 'Как коммунизм калечит народы' (вообще всякие народы, но на примере СССР)? Я знал о том слишком много, но и слишком же много в разных местах об этом говорил, - не повторяться, хотя японцы, может, того ничего не читали. А наверно, надо дать очень сжатый, плотный и конкретный обзор сегодняшней жизни. Статья становилась не собственно моей, а компилятивной, как я никогда ничего не писал. Публицистической задачи я тут не решал, а - уплотнить всё огромное в малый объём, это я умею. (С годами наращиваются уже тысячи страниц в моих книгах, а всё же я считаю, что я лаконичен: по объёму втиснутого.) У 'Йомиури' - 9 миллионов читателей. Материал должен быть доступный массам, очень конкретный, применённый к японскому уму–практику, и передавать советскую невыносимость, главным образом хозяйственную и бытовую.
А чтбо с речью для руководящих кругов? Даже скромное изучение Японии, в которое я погрузился, выявляло мне три узловые точки их новой истории: начало эпохи Мэйдзи - крушение 1945 года - и то, чтбо случится или не случится с ними в ближайшие годы, а назрело. Такое построение не далось мне трудно. Но трудно было русскому решиться - давать советы Японии, смею ли?
Сверх всего схватился читать и Пильняка, и Гончарова 'Фрегат 'Палладу'', не пропадать же опыту, кто когда из русских писал о Японии и о тех краях. И о Тайване прочёл книгу, Корею уже только едва схватывал, и времени не хватало до отъезда, и устал же от таких непривычных занятий.
Но более всего для меня было важно - попутешествовать по Японии вполне частно, чтоб не было шумихи, чтоб не обступали корреспонденты. Из Штатов летел со мной Хироши. При выходе из самолёта нас встретили от компании 'Ниппон' и полицейские в штатском; и, стороной от публики, провели через 'иммиграцию', мимо таможни - и вот я уже сижу в 'мерседесе', рядом - директор радио 'Ниппон' Кагехиса Тояма. Он оказался примерно мой ровесник. Из первых слов сказал, что не похож на японца, и действительно: высокий, не черноволосый, и глаза недалеки от европейского разреза; не уравновешен, чрезмерно энергичен, с резкими театральными движениями. Оказывается: до речи Хрущёва на XX съезде он был... коммунистом, а теперь - готов умереть в борьбе против коммунизма. Вскоре мы сидели у него в загородном доме, нам подали зелёный чай (жена его - только за прислужницу, как по традиции у японцев). Несколько приближённых членов фирмы сидели вокруг низкого стола по–японски, на запятках (с непривычки - впечатление подобострастия), а бездетный Тояма объявлял мне: 'Вот они, мои дети, я завещаю им всё богатство'. И это, видимо, соответствовало истине.
Тут мы касаемся тех особенностей японских отношений, где служебное и как бы родственно–семейное не разделены чётко: нечто семейное есть в попечении главы о своих служащих и в искренном долге служащих к главе, а значит и к исполняемому труду.
Ещё до моего приезда Тояма уже расписал по дням всё моё месячное пребывание в Японии, более того: его друг и шофёр Мацуо (впрочем бизнесмен и богатый человек, непонятно почему он служил Тояме в такой роли, вероятно тоже вот эта полусемейность) объехал заранее - верх японской заботливости! - весь будущий мой маршрут и наметил и забронировал гостиницы. Но я сразу же обнаружил нелепость: предлагалось мне почти трое суток 'отдыхать' в доме Тоямы, лишь затем поехать вместе с ним к бывшему премьер–министру Японии Киси, старику, домой. Я резко запротестовал: не хочу отдыхать, завтра же с утра я должен ехать к северу от Токио - в непарадные, не посещаемые туристами места. Тут произошёл мой первый истязательный спор с Тоямой, на полтора часа: он доказывал, что менять график невозможно, и уже поздно заказывать гостиницы, а главное: нельзя так подводить полицию, ей сообщён точный график моих перемещений. Как??? - полиция будет всюду меня сопровождать? - так это не путешествие, я отказываюсь, я ничего не увижу! Новый взрыв спора, уже поздно к полуночи. (Вспомнил я сразу Гончарова: как изнурительно часами спорят японцы по поводу церемоний.)
Всё ж я настоял: поехали мы назавтра на север, и без всякого сопровождения, сделали петлю через Никко (не знал я тогда, что Колчак посещал Никко со своей возлюбленной - перед тем, как ехать на сибирское заклание), Фукушиму и вернулись к свиданью с Киси.
Этой встрече с Киси Тояма придавал большое значение, подчёркивая свою идейную дружбу со стариком. Сейчас тому было 86 лет. Как я потом узнал, Киси был один из главных создателей марионеточного Манчжоу–го. После войны, при Макартуре, больше трёх лет отсидел в тюрьме как 'военный преступник' - но выпущен Макартуром при начале корейской войны, когда американцы схватились, где их истинный враг. С 1958 по 1961 был премьером, сейчас на правом крыле своей либерально–демократической партии и видный 'протайванец'. Я с интересом ждал встречи.
Поехали мы к Киси с переводчиком Нисидой, невысоким, невыразительно–равнодушным, прежде переводчиком Министерства иностранных дел (и Киси знал его, он переводил его встречу с Хрущёвым). Там застали и профессора Кичитаро Кацуду - обаятельного, седовласого. Говорил он по–русски стеснённо, но всё понимал. (Он подарил мне свою книгу по истории русской политической мысли с милой надписью по–русски: 'это - памятник моего пыла юности' и портретами от Чаадаева до Достоевского.)
За ужином сидели впятером - одни мужчины, за очень большим (по–европейски высоким, нормальным) столом и на нормальных стульях; женщины (и жена Тоямы) не высовывались из кухни, а обслуживали нас - официанты, в чёрных костюмах и бабочках, оказывается - из близкого тут 'русского' ресторана 'Балалайка'. Подали очень правдоподобный 'борщ', а второе переиначено японской разделкой овощей. Киси был достойный старик, но уже, кажется, за пределами действий. Я пытался взбодрить его, как преодолеется беззащитность Японии, однако и как предают Тайвань? - он ничего существенного о том не выразил. Кацуда ярко рассказал, как его травят за 'консервативные' мысли, студенты киотского университета выставляют во дворе плакаты с требованием, чтоб он извинился за какое–то место в лекции. (Уже и в Японии такое!..)
Ещё утром того же дня в Фукушиме я был свидетелем впечатляющей демонстрации: несколько тёмных крытых грузовиков с динамиками громко разносили по привокзальной площади японские военные марши минувшей войны (увидя во мне светловолосого иностранца - при подходе утроили громкость), затем с фиолетовыми флагами поехали по городу, громко призывая всех вступать в их патриотическую организацию и добиваться возврата 'северных территорий' - тех самых четырёх малых курильских островов. Болело это у них! Теперь у Киси я готов был к ответу об островах - но меня не спросили (из тактичности?).
Приехали к Тояме назад в половине двенадцатого ночи, я уже до смерти хотел спать - а Тояма завёл новое требование: чтобы я по возвращении из путешествия дал общую пресс–конференцию. Я отказался: подобного раньше не требовали, пресс–конференцию я вообще не признаю как форму, это не для писателя, не желаю спотыкаться вослед корреспондентам, кто куда меня поведёт. (А ещё же: не хочу растеребить по мелочам, опережая, - тезисы моих уже подготовленных выступлений.) И снова спорили до часу ночи. (Ещё - он сопротивлялся моему желанию побывать на школьных уроках, настаивал, чтоб я ехал на высоко технологичные промышленные предприятия.) На следующее утро мы с Кимурой и Мацуо продолжили путешествие.
Продлилось оно 12 дней. Доброжелательный и приметчивый Хироши Кимура много мне переводил и удачно сам догадывался, о чём рассказать.
А глазам открывалась страна со многими холмами и горами, ничем особо не выразительными; равнинная жилая площадь не просторна (к югу острова Хонсю пораскидистей), - и всё это застроено современными индустриальными зданиями и посёлками, безо всякого следа гнутых 'японских' крыш - так что если только сменить иероглифные вывески на английские, то и не отличишь, какая это страна. И почти весь современный Токио я нашёл таким же безликим: город, построенный на редкость без чувства архитектурного единства, ансамблей, стиля. С переходом от прежних крохотных домиков к большому строительству не найдено крупных самобытных архитектурных форм. (Но освещён Токио не стандартно. Поразило одно здание: по многоэтажной серой стене то и дело местами - редкими, и в этом прелесть, - вспыхивают отдельные серебряные точки - и погасают, а новые - в новых местах. Это и не реклама, и что хотят выразить - неизвестно. А хорошо.) - Перед городком Курашики видели наклонный (с тем и построенный) дом - гораздо наклоннее башни в Пизе. И ряды окон - наклонны к земле, а друг другу параллельны. Как там люди живут?..
Обычно в Японии сентябрь погожий, но в нашу поездку почти не было солнечных дней, а всё дымка, смог, тучевое небо и духота. 'Необычайной японской сини' (Пильняк), или 'такой ясной погоды, какой в России не бывает' (Гончаров) - я не приметил за месяц ни разу. И птиц не слышал, кроме противных (на свой, не наш лад) ворон. - В парке Нары вместе со всеми гладил доверчивых оленят (бродят сотнями). В японских городах не удушены велосипедисты, но разрешено им ездить даже по узким тротуарам - и нисколько же это не мешает пешеходам. У магазинов велосипеды стоят многими десятками, все с приделанными корзиночками, никому не мешают. А магазины, как всюду и в западном мире, переполнены и множеством необходимых, и множеством лишних вещей.
Зато, по соседству с недошедшим тайфуном, мы были застигнуты на подъёме к Хаконе - водяной пургой, не знаю, как иначе назвать, никогда в жизни не видел. Как у нас бывает снежная пурга, когда крутит и ни зги не видно, - так налетела с жарой и закрутила пурга водяная: водяные капли густо неслись и крутили накось, а не падали как дождь - и это с волнами кипящего тумана. Как Мацуо–сан довёз нас по витой горной дороге - удивляться надо, не видно было фар встречных машин (ещё ж и левостороннее движение, нас оно нервирует с непривычки), - и вдруг на последних двухстах метрах перед гостиницей всё очистилось так же внезапно, как началось.
В гостиницах японских - многому поразишься, как они сохраняют своё исконное. Уже перед дверью низко кланяются мужчина или двое. А за дверью на возвышенном, через порожек, полу - уже трое, пятеро, а то и семеро женщин (изобилие женской челяди в гостиницах, нельзя представить, как оно окупается) в будничных кимоно в ожидании нас уже стоят на коленях, и едва мы у порога - кладут ладони на ковёр и молча кланяются нам земно: в благодарность, что мы снизошли остановиться в их гостинице? (Так же и при провожании из гостиницы каждого постояльца - выстраивается для поклонов вся прислуга.) Перед порогом мы непременно снимаем ботинки (ботинки каждого запоминают, никогда при выходе не подадут чужих), надеваем какуюнибудь пару из выстроенных шлёпанцев, без задника. Все вещи, какие несут постояльцы, хоть и мужчины, и самое тяжёлое, - перенимают служащие женщины и несут. (Я всё отбивался, не давал.) Прошли коридорами гостиницы (если по пути надо пересечь двор - то ещё раз сменить шлёпанцы на наружные и потом снова на внутренние), перед новым возвышением самой комнаты, перед раздвижной перегородкой - шлёпанцы надо вовсе снять и остаться в одних носках на чистой цыновке. (И сколько бы раз к какому бы месту ни возвращаться - чья–то невидимая рука уже успела повернуть твои шлёпанцы носками вперёд - как удобнее тебе снова вставить.) А внутри номера - при переходе в ванную ещё новые шлёпанцы; при переходе в уборную ещё свои. (Уж о сквозной, сквозной чистоте - и поминать даже не надо.) И каждому новому постояльцу выложен выстиранный халат с широкими рукавами, принято тотчас переодеваться. Ходить около гостиницы и в столовую - принято в этих халатах. Немедленная процедура для гостей - приносится зелёный чай (со странными японскими конфетами), потом на низкий стол подаётся многоблюдный ужин (ничто не вносится на полном росте прислужницы, но всегда она присаживается на пятки перед перегородкой, отодвигает её, передвигается на коленях, переставляя и блюда, лишь в комнате ей уже можно подняться. Бывает так: одна - только подаёт, другая (старая, в строгом чёрном кимоно) только наливает вино и занимает разговором. После ужина этот стол сдвигается в сторону, на полу посреди комнаты стелется постель и показывается постояльцу - так ли всё постелено? надо кивать благодарно. И по полу же к постели приставляется ночной светильник. На ночь японцы принимают ванну - и притом нестерпимо для нас горячую, и притом почти стоячую, глубокую (прежде это был деревянный ящик, теперь из современных материалов). Ванна заранее уже налита, приготовлена.
