Галина Щербакова
УТКОМЕСТЬ, ИЛИ МОЛЕНИЕ О ЕВЕ
Роман
Она меня все–таки догнала возле лифта, пока я - вечная клуша переминалась с тремя набитыми пакетами, освобождая средний палец, чтобы нажать кнопку вызова.
Она что–то мне сказала, материализуясь из темноты пристенка почтовых ящиков. Что–то сказала и подняла руку.
Палец успел вызвать лифт, и я очень долго падала в него, оглушительно шелестя пакетами.
Она мне что–то сказала... Что?
'Жаль, - подумала я свою последнюю мысль. - Мне уже не написать всей этой истории. Жаль'.
И я ушла в бесконечный зловонный туннель, о котором столько наврано. Наврано... Наврано... О...
Однажды их занесло в шашлычную на Красной Пресне. Трех молодых и красивых. Это было время, когда никуда нельзя было попасть по желанию. Время, когда табличку со словами 'Мест нет' выковывали одновременно с дверными ручками кафе, театров, бань и прочих людских мест. В такой системе был смысл. Разреши всем подряд мыться, где они хотят, или позволь им смотреть красивых артисток по потребности - все обрушится и полетит к чертовой матери. И тогда уже не отличить того, кому быть здесь положено, кто пущен, а чье место далеко–далеко, за той самой лужей, что расплескивается машинами во все стороны на прохожих, которым входа нет на все и навсегда.
Сегодня, в тринадцатую пятницу девяносто девятого года, то - почти забытое прошлое, но как много из него растет. Растет от вахтера, что стоял тогда у таблички и нежно и ласково, едва–едва касался допущенной задницы. Что–то растет от людей, забрызганных грязью той самой лужи. Но повторяю: сегодня пятница девяносто девятого, а мы в другом времени - в пятнице семьдесят девятого. Красивых молодых женщин пропустили тогда в шашлычную, и та, что шла последней, сунула в карман швейцару трояк. Хотя напрасно - они уже вошли, вошли за так, просто потому, что хороши были.
Это был особый случай преодоления знака 'нет', бультерьера той жизни - случай победительности красоты. Ну а если ее - красоты - нет? Ну не вышло с сочетанием генов, Бог был раздражен на очередную энциклику Папы Римского. 'Да просто не так встали звезды', - говорит один молодой человек, когда его головка очень бо–бо с перепоя.
В тот день, час, через минуту, когда наших барышень пустили за их ресницы, талии и мочки ушей, в дверь стала биться женщина, у которой отвалилась, зацепившись за ошметок асфальта, подошва, и она, в сущности, оказалась босой ногой на ноябрьском снегу. Бедняга приподнимала ногу, чтоб улыбчивый к красавицам швейцар обратил внимание на бедственность ее положения и понял, что ей всего–то надо вызвать такси или каких–то знакомых. Бедняжка рисовала пальцем на стекле как бы телефон и трубку. Но вахтер, отвлекшись от пахнущих красоток, махнул рукой на бедолагу - пошла, мол, вон, - и та поковыляла дальше, плача от холода и обиды и как–то очень сильно запоминая этих 'шлюх', которым жизнь отваливает полной мерой щедрости, а ей даже на малость жадничает.
Она уже тогда поняла, что запомнила их на всю жизнь. Особенно одну. Тоненькую, с пушистым серебристо–золотым хвостиком и ложбиночкой на затылке, которая нежно стекала в одежды и где–то там, под ними, преображалась во что–то другое. Еще лучшее.
Подошва же еще какое–то время держалась на каблуке, а потом чавкнула и осталась на дороге. Такая сама по себе подошва. Уже без будущего. Отдельная от подошвы женщина жаждала в тот момент трещины земли в районе шашлычной, падения потолка на головы всех тех, для которых места всегда есть.
Так она и дошла домой босой ногой.
Забудем о ней пока.
Три женщины с заиндевевшими от первого мороза ресницами, прошедшие как бы поверх барьеров, вполне осознавали тогда утроенность своей силы и шубейки свои (цигейковую, заячью и синтетическую) бросили гардеробщику небрежно, как соболя, и юбки перед плохоньким, мутным трюмо одергивали как–то даже бесстыдно, как делают дети, еще не подозревая, что в откровенном, на виду, подтягивании трусиков... - как бы это сказать помягче и посовременней? - изначально существует, как это теперь говорят налево и направо, эротический компонент.
Ольга тогда задрала подол на всю возможную высоту. Рая возилась с лямками лифчика: у нее маленькая грудь, и правильное стояние твердого бюстгальтера было, так сказать, обязательным. Саша же утягивала пояс. В ладонь широкий, он демонстрировал талию молодой Гурченко, а может, и побивал ее в миллиметрах.
Когда шли в душный от подгорелого жира зал, гардеробщик, старый человек - что с него взять! - тронул за руку Раю и сказал ей тихо, но как бы навсегда: 'Ты лучше всех!' Рая скорчила гримаску: во–первых, она в этом и не сомневалась, а во–вторых, говорить ей это при подругах даже шепотом все–таки не следовало - Ольга улавливает любую шепотную речь задалеко. Она и уловила. Толкнула Раю плечом и сказала: 'Проверяешь аккумулятор на старичках?' - 'Я такая', - засмеялась Рая, но ей стало неловко. Она была девушка скромная. Поэтому за стол она села так, чтоб не видеть зал - красуйтесь, подружки, без меня. Мне не жалко. Что они и делали первые пять минут, отвлекая жующие рты от непрокусываемых шашлыков. Первичность еды и женщины решена только на уровне крыс и прочей животной мелочевки. Результаты разные. А вот поставить перед едоком, еще не утолившим аппетит, красавицу - такие эксперименты пока еще не описаны, а значит, и не о чем говорить. Потом девушкам принесли по бокалу цимлянского, и прорвало то, ради чего, собственно, и сели...
У Ольги тогда назревал развод. Не трагичный, а, скажем, унылый. Именно унылость вела к тому, что развод мог и не состояться, и жизнь, слегка пожмакав и потискав, вернет Ольгу в привычный порядок. Так уже однажды было. Вялость чувств успешно и лучше всего перемалывает любые ситуации. Ольга и Сергей остались вместе, родили еще одного ребеночка. Теперь мальчику пять лет. Он близорук и толст, дочери уже двенадцать, и снова вялотекущая шизофрения отношений и горячий шепот Ольги над пузырьками вина:
- Ну, не знаю, не знаю... Есть же куда ему уйти... У мамочки квартира. А мне некуда... Я - девушка безродная...
- Что ты выгадываешь разводом? - спрашивает Саша. - Что? Было бы ради кого... Нету же!
- Так и надо уязвить! - почти кричит Ольга. - Не в тебя я! Не в тебя! Запасных аэродромов не имею. - И добавила смеясь: - Меня надо завоевать...
- А где войска завоевателей? - Это уже Рая. - На подходе?
- Нету у нее никого. - Саша главный спец по части стратегии захвата чужих мужчин. Муж сдувает с нее пылинки, но всегда - всегда! - какой–нибудь сторонний Вася ждет своего счастья. Васе всегда перепадает от Сашиных щедрот, но по чуть–чуть, по мелочи. - Охотничья собака, - объясняет Саша, - должна быть голодной.
- Ты кто у нас? Кто? - смеются подруги. - Утка? Лиса? Медведица?
- Я - трофей, которым гордятся, но руками не трогают, - смехом отвечает Саша.
Так и живет. При муже, при васьках, завуч лучшей школы, сын - победитель всех олимпиад или почти всех.
- Нет! - говорит Рая. - Нет и нет! Природа нас устроила жить с мужиками. Сергей - нормальный дядька, не хуже других. С чего тебя пучит?
Ольга думает, что зря она собрала подруг, только свистнула - и они тут как тут... Какие же вы, к чертовой матери, подруги, если не можете понять? Наклонившись к ним близко–близко, Ольга матерится так, как умеет только она. С полным знанием существа предмета и всех его особенностей.
Они хохочут в голос, а тут и поспевают страшненькие шашлыки, с обугленными краями, жарко выпяченным салом и не в меру проуксусненным луком, поданным отдельно.
Лук в таком виде - 'ноу–хау' шашлычной. Некоторые его не едят совсем. Тогда, переложенный на тарелочку с другой каемочкой, лук поедет по столам дальше. От этих дам должна была идти по луку чистая экономия, но горько–кислые колечки красавицы разобрали вмиг.
- Ишь как их потянуло на горькое, - сказал официант коллеге. - Крепкие девки!
- Гормон играет женщиной разными способами, - ответил другой. Он слыл интеллектуалом шашлычной, так как читал Цвейга и знал, кто такая Черубина де Габриак.
Красивые женщины хрустели луком и запивали его подкисшим вином.
Таким был вкус жизни, помеченной табличками 'Мест нет'.
Я - Ольга.
Каждый раз, когда еду этой дорогой, я вспоминаю, что тут была шашлычная. От воспоминаний о том времени у меня сводит пальцы. Тоже мне сказала: сводит. Крючит! Никогда не думала, что можно так ненавидеть время. Тогда, в шашлычной, мне их хотелось убить. И Раису. И Сашку. Вино было отвратное. Кусок мяса застрял между зубами, зубочисток не было - пришлось вытянуть нитку из обшлага, в туалете воняло... Боже мой! Не надо про это думать, не надо! Когда–нибудь, когда–нибудь... Если буду много помнить, пальцы мои так и останутся в скрюченной жмене ненависти.
Я просто умираю, когда то время входит в меня. Это как насилие и боль. И это отвращение до кончиков пальцев. Они тогда отговаривали меня от развода с Сергеем. Хороша бы была, послушавшись! Сергея сейчас в державе очень много - он ведущий одной из телепрограмм. Надо видеть, как этот сморчок строит из себя супермена, и ужас в том, что для многих он уже такой и есть: умный, смелый, свободный. И только я знаю, какой он есть на самом деле. Трусливый, закомплексованный дурак, который оттягивается на унижении тех, кто слабее и похож на него же. Он бьет слабых наотмашь, с оттяжечкой, профессионально, без синяков - тут он мастер–класс! Я знаю, что он выиграл несколько процессов по оскорблению людей. Не он, конечно, - его адвокат. Оскорблять теперь легко, для некоторых это как допинг.
Так вот, тогда, в шашлычной, девки мне пудрили мозги, что никого, мол, у меня нет и быть мне разведенной вековухой с двумя детьми от противного мужика. Я им сказала: 'Дети мои от меня'.
- Как же! Как же! - закудахтала Раиса. - Мальчик - копия отца.
Я тогда подумала: 'Хорошо бы этой красавице надеть на голову тарелку с луком, чтоб по ее самодовольной морде медленно побежал бы скованный маслом уксус, а колечки лука повисли бы на ушах'. Так это ярко увиделось, что и сейчас помнится.
Тогда я взяла на вилку лук и сказала: 'Вот этот я сняла прямо с твоих ушей'. Девчонки растерялись: 'С каких ушей?' - 'С ваших!' - сказала я, но смотрела на Раечку. Прими, мол, прими! 'Вообще–то, - ответила та, - на уши вешают макароны'.
Не та цитата, подруга!
Это меня совсем подрубило. Я знаю, что часто говорю невпопад, интеллектуалка Саша поясняет: 'Это феномен провинциальности'.
Что я, не знаю, что на уши вешают не макароны - лапшу. Но ведь тот лук я тогда мысленно и самолично повесила на уши Раисе. Это был мой лук на ее ушах. Это нельзя было исправить другими словами.
Приеду домой, позвоню им, скажу: 'Я опять ехала мимо той шашлычной'.
Так случилось, что цимлянское, которое им тогда щедро разбавили водой, знаменовало некий рубеж в жизни всех троих. Только у нее уже был слом, а две другие барышни еще раскачивались на качельках, не представляя, что судьба и им подпиливает стояки и подрезает веревки. Повалились они все трое. Шашлычная - начало. Как будто кто порчу пустил. Она, Ольга, разошлась, забрав своих не от того, кто ей нужен, рожденных детей. И не сдохла, не пошла прахом! Вытянула и себя, и детей! Девочка Катенька уже окончила консерваторию и работает в училище. Ванечка кончает университет. Бывший благоверный обещает расстараться и взять его в свою телевизионную команду. Тут она Сергею верит, сын у него один. Так что с детьми пока все хорошо. И сама она тоже в порядке. Замредактора одного из бабьих журналов. Горя не знает, одета и обута щедротами рекламодателей. Конечно, есть в этом душок–запашок, но в той шашлычной воняло круче. Она это помнит - даже пальцами, которые мыла там хозмылом ? 17. Так что к чему, к чему, а к духу капитализма она, оказалось, вполне готова. Не зря все детство долдонила на пионерских игрищах: 'Всегда готова!' К чему - это уже другой вопрос. Может, еще и придет время, когда надо будет снова бороться уже за воняющий коммунизм, может, это такой зигзаг истории, такой заворот кишок, а прочистится желудок - и все, как один, опять встанут на линейку и по линейке. Конечно, - чур меня, чур! - лучше бы этого горя не знать, но мысль возвратную иметь в голове надо. Чтоб суметь и успеть. Она одна, и у нее двое детей. Уже большеньких, сами ножками ходят, но все равно - дети. И если ради них надо будет кому–нибудь что–нибудь опустить на голову, пусть дети не сомневаются: у их мамы рука не дрогнет.
Вырулила она наконец на прямую. Осталась позади шашлычная.
...Они расходились тогда недовольные друг другом. Каждый как бы что–то недополучил. Или, наоборот, каждому навесили? Дружба - вещь суровая. С ней и не страшно, но и опасно одновременно. Женская дружба - это всегда немножечко доска с трещинкой. Ты на нее всей лапой, а она возьми и хрясь... Не становись всей лапой, не становись! Дружба - вещь хрупкая. Дружба - вещь нежная. Она не для того, чтобы по ней ногой ходить. Она для чаепитий и разговоров, она для того, чтоб говорить друг другу комплименты. И не больше. Но и не меньше. У Ольги засосало под ложечкой. Так всегда - стоит проехать этой дорогой.
