КАК КУПИТЬ ДОМ
Последними пришли греки и спросили Господа, что даст он им в дар.
- А чего бы вам хотелось? - спросил Господь.
- Нам хотелось бы Власти, - сказали греки.
А Господь в ответ:
- Бедные мои греки, вы пришли слишком поздно. Все дары уже разобраны, и почти ничего не осталось. Власть я отдал туркам, болгарам —
Трудолюбие; евреям - Расчетливость, французам - Хитрость, англичанам - Безрассудство.
Тогда греки очень разозлились и стали кричать:
- Что за козни, почему про нас забыли?
- Ну ладно, раз уж вы так настаиваете, будет и вам подарок. Чтоб не ушли вы с пустыми руками, пусть Козни вам и достаются, - так сказал им Господь.
Болгарская народная сказка
Сабри Тахир, если верить облупившейся вывеске на его конторе в турецкой части Кирении, был оценщиком и агентом по недвижимости, однако с тех пор, как написали вывеску, область его интересов успела стать заметно шире, и теперь он явно был не только оценщиком и не только агентом по недвижимости. Центр паутины находился в прохладном темном полуподвале дома, расположенного на стратегически важном пересечении двух улиц, напротив выстроенной в память о каком–то святом или воине маленькой турецкой часовни; имени героя никто уже не помнил, однако его каменное надгробие по–прежнему служило для правоверных объектом поклонения и местом паломничества. Над могилой стояло сухое, пропыленное насквозь перечное дерево с неизменной парой ex voto на нижних ветвях.
За домом начинался бесформенный и безразмерный, заросший крапивой двор, где стояли два–три сарая, забитые разрозненными деталями каких–то механизмов и сваленными в огромные кучи цельными стволами олив и рожковых деревьев, а между сараями громоздились штабеля железнодорожных шпал и каркасы автобусов - любая здешняя тропа неизменно упирается в такие вот слоновьи кладбища. Империя Сабри делала свои первые шаги, хотя уже сейчас было ясно, что ее хозяин далеко пойдет. В одном из сараев с утра до вечера стенала и скрежетала циркулярная пила, доверенная заботам двух весьма недурных собой и весьма небрежно одетых молодых турок в зеленых головных повязках; рядом - через равные промежутки времени - неторопливо и со вкусом испражнялась машина по производству цементных блоков, и звук был просто чарующий.
За всей этой многообразной деятельностью Сабри мог надзирать прямо из магазина, из полумглы, где он и просиживал большую часть дня за чашечкой турецкого кофе, недвижимый, ко всему безразличный, но с зорким глазом. Его стол стоял в самой дальней части помещения, у стены, и чтобы до него добраться, нужно было сперва пересечь terrain vague, настолько плотно заставленный креслами, школьными партами, детскими колясками, газовыми плитами, обогревателями и прочими бесполезными порождениями цивилизации, что больше всего это было похоже на первый этаж магазина 'Мейплс'.
Самому Сабри было, наверное, лет сорок. Это был человек крепкого телосложения и с прекрасной головой. Вид у него был добродушный и сонный - обаятельная улыбка, ослепительные зубы, внимательные карие глаза; нечто похожее встречаешь иногда на рекламных плакатах турецких туристических фирм. Но воистину турецкой была в нем главным образом та леность плоти, та роскошная безмятежность, с которой он воспринимал окружающий мир. Ни один грек не в состоянии сидеть неподвижно, чтобы при этом не суетиться, не притаптывать ногой, не постукивать карандашом, не подергивать коленом или не цокать языком. Турок не сидит, он покоится - этаким монолитом - молчаливый и замкнутый в себе, как рептилия. Такой вид бывает у хамелеона, который застывает на ветке и, ни разу не сморгнув, час за часом созерцает бытие; который, судя по всему, живет в раздумчивом и мудром состоянии внутреннего равновесия, означенном арабским словом kayf. Мне доводилось видеть, как Сабри грузит бревна, как он кричит на крестьян, я даже видел Сабри, бегущего по улице; но ни разу не возникало ощущения, что он потратил на это хотя бы каплю энергии. Его слова, его поступки были гладкими, как данность; они стекали с него, как мед стекает с ложки.
В то утро, когда я впервые ступил под сумеречные своды магазина, штаб–квартиры растущей империи, он с отсутствующим видом сидел за столом и чинил неисправную зажигалку. Тон его приветствия был вежливым, хотя и чувствовалось, что он сейчас занят и ему не до меня; однако, когда я подошел поближе, он отвлекся на долю секунды для того, чтобы щелкнуть пальцами, и тут же откуда–то из окружавшей его полумглы материализовался стул. Я сел. Он отложил зажигалку и глядел теперь на меня молча и не моргая.
- Мистер Сабри, - сказал я, - мне нужна ваша помощь. Я навел в Кирении справки, и повсюду слышал одно и то же: из всех здешних деловых людей в последнюю очередь имеет смысл связываться именно с вами. То есть, проще говоря, что во всей округе вы самый отпетый мошенник.
Моя мысль показалась ему даже не столько обидной, сколько не лишенной интереса. Тем не менее глаз его, внимательный и острый, едва заметно блеснул, и он слегка наклонил голову, чтобы повнимательнее меня рассмотреть. Я решил, что пора продолжать.
- Я в Леванте не первый день и знаю, что может означать репутация мошенника. Она может означать только одно - человек, о котором так говорят, просто умнее прочих. - Здесь было никак не обойтись без рук, ибо ум на местном языке жестов обозначается следующим образом: следует медленно и важно поднести указательный палец правой руки к виску и осторожно постучать, как ложечкой по скорлупе яйца за завтраком. (Кстати, осторожность при этом действительно не повредит, потому что, стоит вам слегка повернуть палец, будто вы заворачиваете винт, и смысл станет совершенно другим: это означает, что у человека 'винтиков не хватает' или что у него 'сорвало резьбу'.) Итак, я осторожно постучал себя по черепу. - Умнее всех прочих, - повторил я. - Настолько, что в людях недалеких это вызывает зависть.
Он не спешил соглашаться или не соглашаться со мной. Он просто сидел и разглядывал меня, как разглядывают какую–нибудь механическую штуковину, когда не совсем понятно, зачем она, собственно, нужна. Но выражение его глаз почти неуловимо изменилось, в них зародился намек - всего лишь намек, и весьма отдаленный - на восхищение.
- Я пришел сюда, - продолжил я, уже уверенный в том, что с английским у него все в порядке, поскольку до сей поры он, судя по выражению лица, улавливал смысл каждого сказанного мною слова, - я пришел сюда не с деловым предложением, а для того, чтобы просить вас о помощи. Денег на мне не заработаешь. Я хотел бы воспользоваться вашими талантами и вашим опытом. Я пытаюсь подыскать себе дом в деревне, и чем дешевле, тем лучше, чтобы поселиться в нем на год или на два - а может, и навсегда, если мне здесь понравится. Теперь я вижу, что не ошибся; никакой вы не мошенник, вы самый настоящий турецкий джентльмен, и я чувствую, что могу полностью ввериться вашей заботе - если вы согласитесь взять на себя эту ношу. Мне в обмен предложить вам нечего, за исключением благодарности и дружбы. Я прошу у вас как у благородного турецкого джентльмена совета и помощи.
На протяжении всей этой речи цвет лица Сабри претерпевал тончайшие метаморфозы, и когда я закончил, на щеках его играл теплый румянец. Я понял, что могу поздравить себя с блестящей дипломатической победой: я целиком и полностью положился на железный закон гостеприимства, на коем основаны все и всяческие отношения в Леванте, - и не прогадал. Более того, едва ли не главную роль сыграло волшебное слово 'джентльмен': для Сабри оно означало возможность приобрести в глазах иностранца непривычный, хотя вне всякого сомнения вполне подобающий ему статус, и все дальнейшие отношения со мной он станет выстраивать соответственно этому новому статусу. Одна–единственная хорошо продуманная речь - и я приобрел надежного друга.
Он наклонился ко мне через стол, уже с улыбкой, и тактично, доверительно похлопал меня по руке.
- Ну конечно, дорогой мой, - сказал он, - конечно. - Затем он внезапно выбросил челюсть вперед и выкрикнул короткий приказ. Из полумглы явился босоногий юноша с кока–колой на подносе; было ясно, что он все приготовил заранее, повинуясь какому–то не замеченному мною жесту. - Попей, - тихо повторил Сабри, - и расскажи мне, какой ты хочешь дом.
- Обычный деревенский дом, не современную виллу.
- Далеко?
- Не слишком. Где–нибудь на окрестных холмах.
- Старые дома обычно приходится доводить до ума.
- Если у меня получится купить дешево, я так и сделаю.
- На какую сумму ты можешь рассчитывать?
- Четыреста фунтов.
Он помрачнел, и его можно было понять, поскольку после войны цены на землю здорово взлетели и продолжали расти примерно теми же темпами вплоть до времени моего отъезда с острова, когда участки под застройку в центре Никосии шли примерно по той же цене, что участки в центре Вашингтона.
- Дорогой ты мой, - задумчиво проговорил он, поглаживая себя по усам. - Дорогой ты мой. - За пределами полутемного магазина весеннее солнце отблескивало на перегруженных прохладными танжеринами деревьях; холодный ветер, заряженный вкусом и запахом снега с Тавра, с турецких гор на той стороне пролива, тронул листья пальм. - Дорогой ты мой, - раздумчиво повторил Сабри. - Да, конечно, если бы ты хотел купить дом где–нибудь подальше, очень далеко, это было бы легко устроить, но ты, наверное, хочешь жить поближе к столице?
Я кивнул:
- Если у меня кончатся деньги, придется искать работу, а за пределами Никосии я ничего не найду.
- Ты хочешь стильный старый дом не слишком далеко от Кирении. - Более удачную формулировку найти было бы трудно. Сабри задумчиво прошелся взад–вперед между подвальными тенями и загасил сигарету о ящик. - Дорогой мой, честно говоря, - сказал он, - это будет зависеть от того, насколько нам повезет. Я знаю, что к чему, но тут уж как повезет. И самое трудное - найти человека, с которым можно иметь дело. Потому что, мой дорогой, обычно вокруг сразу собирается все его чертово семейство. - Тогда я еще и понятия не имел, что он имеет в виду. Мне еще предстояло сделать пару открытий. - Если какое–то время я не буду давать о себе знать, не бери в голову. Найти для тебя подходящий дом будет не просто, но мне кажется, я смогу тебе помочь. Я буду работать, даже если ты ничего не будешь об этом знать. Ты понял меня, мой дорогой? - Последовало теплое рукопожатие.
Я пошел обратно к дому Паноса и едва успел дойти до центральной улицы, как из переулка вывернул Ренос, чистильщик обуви, и взял меня под руку. Это был маленький тщедушный человечек с глазами, какие пришивают обычно тряпичным куклам.
- Друг мой, - сказал он, - ты был у Сабри. - Шпионить без устали за собственными друзьями и знакомыми - любимая в Средиземноморье игра, общая, впрочем, для всех не преуспевших в грамоте человеческих сообществ, чья жизнь целиком и полностью основана на устной традиции и на искусстве сплетни.
- Да, - согласился я.
- Ой, - он разыграл на языке жестов целую пантомиму: обжег кончики пальцев, тронув раскаленные угли, а потом принялся на них, на пальцы, дуть. Что означало: неприятности неизбежны.
Я пожал плечами.
- Что делать? - жизнерадостно сказал я.
- Ай–ай–ай, - простонал Ренос, прижал ладонь к щеке и принялся горестно мотать головой, как будто у него вдруг заболел зуб. Но больше не сказал ни слова.
К тому времени, как я добрался до дома, Панос тоже знал о моем визите к Сабри - новости здесь разносятся со скоростью барабанного телеграфа.
- Ты был у Сабри, - сказал он, как только я пересек восхитительный церковный дворик и сел с ним рядом на балконе, лицом к обманчивой голубизне весеннего моря. - Это насчет дома? - Я кивнул. - Ты правильно сделал. Я и сам хотел тебе посоветовать то же самое.
- Клито говорит, что он мошенник.
- Чушь. Я давно его знаю, и он ни разу меня не обманул. Его, конечно, на мякине не проведешь, что вообще–то для турок редкость: они всю жизнь в полудреме. Но мошенник он ничуть не больший, чем все остальные. Если уж на то пошло, Клито и сам тоже мошенник. За эту бутылку 'Коммандерии' он взял с меня лишнее. Да, кстати, а ты не сказал Сабри, сколько у тебя денег?
- Нет. Я назвал сумму поменьше.
Панос восхищенно прищелкнул языком.
- Я вижу, ты действительно понял, как в наших краях делаются дела. От слухов здесь спасенья нет, так что какой бы суммой ты ни располагал, об этом скоро будет знать вся округа. Ты правильно сделал, что занизил цифру.
Я принял из его рук стакан сладкой 'Коммандерии' и - с расписного фарфорового блюда - маринованный перчик; дети на самом солнце трудились над головоломкой. Церковный сторож, повинуясь внезапному отчаянному порыву, ударил в колокол, и тишина вокруг наполнилась отзвуками, как будто птица забила крыльями.
- Я слышал, - сказал Панос, как только воздух перестал вибрировать, - что твой брат погиб на войне, при Фермопилах.
