 |
 |
 |
|
||
|
"Арион", ?3, 2000
Татьяна Бек МУЗЫКА, РАЗЪЕВШАЯ БЕТОН,
или
ПОЭЗИЯ КАК САМООРГАНИЗУЮЩАЯСЯ СИСТЕМА
Так сложилось, что русская поэзия 60-х - 90-х годов ХХ века в литературоведческом зеркале отчетливо разделилась на 'официозную' (если мягче: подцензурную) и на 'вторую' (по аналогии с 'культурой-2') - самиздатскую и преимущественно авангардистскую . Разделение это справедливо с точки зрения истории печати (исполнения и подачи стихов) и, отчасти, истории идей (установок, лозунгов и постулатов). Однако тот же подход, будучи поверхностным и социологическим, искажает подлинную историю персональных поэтических поисков, устанавливая, например, постмодернистский приоритет там, где прием уже давно был выношен в смежном пространстве. В частности, выношен и реализован поэтом, никогда о таковом приоритете ни в программах, ни в манифестах не заявлявшим. В итоге, скажем, между обериутами (либо 'небывалистами') и местным сегодняшним постмодерном, который в 90-е годы стал самонасаждаться, как картофель при Екатерине или соцреализм при Горьком, оказываются искусственно пропущенными целые звенья. Причем звенья породисто одиночные и значительно более яркие, живые, самобытные, нежели пришедшие на якобы напрочь пустынную площадку новаторы специальные и четко сгруппированные: при всей внешней оппозиционности к недавней яви, сам принцип неоавангардистских стахановских бригад по своей бодрой напористости и методике именно что сугубо советский. А ведь поэтический талант - дело штучное. Одно из самых одиноких, неангажированных и малоизученных звеньев - поэзия Дмитрия Сухарева. Нежный и ироничный лирик, гений 'авторской песни' (его поют и Никитины, и Берковский, и просто барды всей страны), стихотворец с загадочной и трудноопределимой метой непохожести - все это особая территория в русской поэзии второй половины века, где он прочно занял достойное и только ему принадлежащее место. Впрочем, сама непохожесть его особого сорта - не 'высоколобая', а разночински теплая. Попробуем же разобраться... На первый взгляд, в поэзии Сухарева преобладают 'домашние жанры' - шуточные и почти альбомные послания 'на случай', всяческий стихотворный эпистолярий, путевой дневничок, вещи со стилизованным уклоном в капустник или розыгрыш, стихи 'для узкого круга', смежные с эпиграммой и пародией, - то есть своеобразные жанровые маски, которые лукаво и застенчиво прикрывают независимый пафос и глубинно-философскую сущность. Сам Сухарев, которого я однажды спросила, откуда идет эта жанрово-маргинальная приверженность, ответил, что отчасти - по семейной традиции: мать была актрисой; все друзья отца обожали поэзию и даже на фронте писали друг другу письма в стихах - 'я с детства считал, что так у всех людей заведено'. Отчасти же - по университетски-студенческому происхождению своему, поскольку начал Сухарев как поэт, учась на биофаке, и от этого родства не открещивается: 'У меня никогда не было самоощущения профессионального литератора. Пуще: смешили те, кто таковым обладал...' * Думается, однако, что образу поэта-любителя в случае Сухарева не стоит слишком доверять. Скорее он принадлежит автоперсонажу, от лица которого поэту органичнее говорить, достигая эффекта достоверности и адекватности читателю-сородичу ** . Я давно обратила внимание, что в стихах Сухарева бесконечно повторяются и варьируются такие слова, понятия и образы, как сотоварищи, в посудине одной, двор, всем классом, в человеческом потоке, за дружеским столом, воинство окрестного квартала, полк, цех, тусовка, в народе, кодла и прочее, и прочее, - причем заметим, сколь велик диапазон внутри этой сухаревской 'соборности': от самых возвышенных нот - до сниженно-жаргонных. И это отнюдь не декларация и не поза, а такая, демократичная (и интеллигентная!) по происхождению, жизненная позиция, когда человек чем острее ощущает собственную индивидуальность, тем отчетливее трактует ее как общую модель определенного типа людей:* . Какая уж тут домашность! Это - вольнолюбивая лирическая патетика конца ХХ столетия, преодолевающая издержки пафосной тональности своими сугубыми прозаизмами и даже - документализмами. Просьба обратить внимание и на 'Дулова', и на 'Храм Рождества на Путинках'. Сухарев очень любит в самых серьезных и головокружительных точках обозначить конкретное имя и название, например, улицы. Вовремя, так сказать, заземлиться. Отсюда - 'Жужика, Золтана дочка', или 'Танька Визбор и Анька Визбор', или 'супруга Леоновича, Раиса', или 'дядя Костя, алкоголик'. Отсюда же - адреса, как в справочнике: 'Малая Дмитровка, 3', или 'помню, в доме на Неглинной', или 'в девять у Таганки каждый выходной'. Я не знаю другого поэта, у которого поэтическая архаика (длань, власы, очи, ладья, бремя, чаша) столь органично добрососедствует с неореалиями (речевки, текстовки, рапортички, тусовки, ВАКи, собес, грант, фуршет) и городскими просторечиями вплоть до полуцензурных. В его лексиконе нет иерархии предпочтений, словесные потоки мешаются и перекликаются: тут, если воспользоваться строчками двух сухаревских современников, и 'Пушкин длится', и 'интеллигенция поет блатные песни'. Прошлое и настоящее, словесность и явь в мире Сухарева неразъемны - он обожает всю чересполосицу речи, он хмелеет ею, он еще в 57-м году, в самых ранних стихах, предсказал себе эту навеки изумленную полифонию и, проще говоря, пестроту: Да, все это наше, Дулов, логово,
И пускай прославится в веках
Школа типовая наша около
Храма Рождества на Путинках.
...А сегодня в школе пополнение,
Кто оно - узнается потом.
И уходит наше поколение,
Музыкой разъевшее бетонПора отметить, что на Сухарева с самого начала властным образом влиял фольклор - от ямщицких песнопений и рекрутских жалоб до анонимного городского романса и маргинальной частушки. Произведения печальные, и скоморошистые, и жестокие, и бесшабашные - Я рот закрыл с опаскою,
Держу едва-едва
Вот эти шалопайские,
Шампанские слова...Если это в целом очевидно и давно зафиксировано критикой, то, кажется, пока не была расслышана любопытная перекличка Сухарева с фольклором детским - со считалками, загадками, головоломками, дразнилками и прочей ребячьей сокровищницей-ерундой. Причем он, как правило, начинает стихотворение с почти неизмененной цитаты: Не те, что семь раз на неделе
Меняют бумажный наряд,
А те, что, как черные ели,
Над черной землею царят.окуная собеседника в источник детской лубочной простоты, а затем постепенно меняет план (скажем, заяц трансформируется в разнесчастного физика-теоретика, окруженного прозаически точными реалиями городского быта: пухлые папки... овощные базы... песни под гитару... билетик на балетик... пиджачок в мелу...) - вплоть до трагически-обобщенного финала: Заяц белый, куда бегал,
Куда бегал, что искал? -Сухарев лукав. Он любит выстраивать свой якобы благостный 'имидж': 'А сглаживаю острые углы? - Так этот грех простит литература' - и когда наивный читатель уже почти поверил, вдруг обнаруживает в себе яростного ирониста и ехиднейшего полемиста. И литератора очень твердых и даже жестких эстетических убеждений, способного беспощадно - в стихах! - их отстаивать: ...Для того ли, для того ли
Мама зайку родила,
Чтоб охотник в чистом поле
Нежно гладил два ствола?А паралич естественного дара?
Он тоже, тоже времени примета.
А мы не защитили честь предмета.
И потому весь этот выпуск пара -
И парапсихология, и мета -Естественная кара. метафоризм -
Над стогнами жирует квазидух.
Постмодернизм! -
Хоть слово старо,
А молодит астральных поблядух.
Бойкий отечественный постмодернизм (местная вариация 'для бедных') раздражает и смешит Сухарева. При том, что сам поэт ценит и привечает иронично осмысленную цитату, центон, реминисценцию - вот и в приведенном отрывке аукнулся В . Соловьев - и не чурается язвительных сшибок современной словесности с классической:- примеры такого рода можно было бы множить и множить. Нескончаемой чередой, и как правило в духе интеллектуального сленга, окликается и Державин, и Гесиод, и Шекспир, и Петефи, и Низами, и Блок, и Есенин, и Пастернак, и Хикмет, и Набоков, не говоря уж о сугубых современниках. Читатель-ровня выудит эти переклички из сухаревской поэзии сам. В каком-то смысле Сухарев - один из немногих поистине культурных поэтов, запросто ородняющих, пародирующих и приручающих образы как далеких предшественников, так и соседей по коммунальному веку, и здесь его предтеча - Пушкин (между прочим, Генрих Сапгир называл Александра Сергеевича первым настоящим русским постмодернистом), прежде всего как автор 'Евгения Онегина'. Но сухаревская игра с чужим текстом всегда естественна и, что важно, всегда исполнена - даже при явственном сатирическом ехидстве - благодарности ко 'второму плану': она освежает, а не отметает первоисточник. В этом - вся дистанция меж нашим героем и пересмешниками-паразитами. Сухарев определяет разницу установок и масштабов так: 'Постмодернизм - это позиция для тех, кто сдался раньше времени. Скажем, Бродский стоит на плечах всей предшествующей поэзии. Но для этого надо быть тружеником, работягой, как Пушкин, языки надо знать, литературу любить. А можно объявить: 'Не было никакой литературы!' Удобно для любителей халявы'. Дмитрий Сухарев, как и его сокровенный учитель Борис Слуцкий (отчасти и поздний Межиров), а из ближайших сотоварищей-поэтов - Кушнер и Чухонцев, органически сочетает пребывание в мировой культуре как в собственном доме с твердостью личных этических принципов. Последнее - не в моде: могут назвать нравственным занудой, моралистом, адептом прописных истин и даже, не дай бог, 'совком'. Сухарев это знает и, присягая святыням семьи, 'свободы, правды и добра', а также - вот ведь! - интернационализма или преданности 'малым сим', то и дело слегка ерничает, самовышучивается, обериутничает и, как уже сказано, пафос - заземляет. Но на своем стоит - твердо. Так, в замечательном стихотворении 'Двор' (о 'горемычной тьме' ташкентской эвакуации и не только о ней) Сухарев к принципиальной для него антифашистской идее приходит исключительно сквозь личный детский опыт, во-первых, и, во-вторых, сквозь музыкальное упоение речевой полифонией, которая для этого автора всегда более чем чисто словесная - нет, бытийная материя: Кушнер рядышком шныряет,
Миг - и тянется к листку,
И куда ж его швыряет? -
В набежавшую строку...И фактически, и фонетически, и хромосомно
Были разными мы. Но вращательный некий момент
Формовал нас, как глину, и ангелы нашего сонма,
Просыхая под солнцем, все больше являли цемент.
Я умел по-узбекски. Я купался в украинской мове.
И на идиш куплетик застрял, как осколок, во мне.
Пантюркизмы, и панславянизмы, и все горлопанства, панове,
Не для нас, затвердевших до срока на дворе, на великой войне.
Перед нами - индивидуальное 'сотворение мира': со своей глиной, со своими ангелами, со своей мифологией, выраженной здесь по законам поэтической (профессиональной!) живописи наива. Эта линия в сухаревской поэзии безусловно связана с опытом обериутов, прежде всего со 'Столбцами' Заболоцкого: чтобы не быть голословной, приведу лишь строчку: 'Девки цвета спелых дынь / на борту глотали дым' или отошлю читателя к стихотворению 'Над зарослями тростника', где слышна неочевидная интерпретация 'Городка', в котором поздний Заболоцкий возвращается к себе раннему, - осенний ангел у Сухарева летитЗаметим, что Сухарев с юности любит стариков и старух - они постоянные персонажи его многолюдной лирики. Шедевр, в центре которого - старик, это знаменитая сухаревская 'Песенка' (заглавие, как водится у этого поэта, призвано снизить пронзительно-гуманистический зов стихотворения), где в брейгелевском танце кружат 'незлобный дворник, дядя Костя, алкоголик', два пса, дворничиха Клава и Вася-участковый. Секрет этого стихотворения в том, что угол зрения, точнее - сам зрачок, сквозь который преломляется происходящее, незаметно меняется: двор показан то со стороны, то глазами автора, то глазами пса, то - в финале - вообще сверху (не уроки ли кинематографа?): Над зарослями тростника,
Над вымышленною страной, где гуси,
Где вместо чучел ветхие бабуси,
Чтоб отогнать скворцов от винограда,
В дырявые кастрюли вяло бьют.
Где кроют крыши, спят, едят и пьют.Стихотворение написано больше двадцати лет назад, когда Сухарев был в самом расцвете лет и сил. 'И был такой старик?' - спросила я Сухарева. 'Какой старик? Это я сам. Стихотворение автобиографическое, все детали более-менее реальные', - ответил Дмитрий Антонович. В его стихах много актерского, травестийного, карнавального, недаром он с огромным успехом пишет для театра бурлескные переложения классики: то чеховское 'Предложение' - 'А чой-то ты во фраке?', то комедийно модернизированный Островский. Иногда мне кажется, что он по тем же законам занижает в стихах подлинник своей биографии: она - его вечный 'оригинал', но повторенный не в романтических копиях, а в печальных и чуть едких шаржах. Сухарев сентиментален и не боится обнаруживать свое пристрастие к позитивным (но никогда не ханжеским) установкам: Старик себе заварит черный кофий,
Чтоб справиться с проблемой мировою,
А пес себе, без всяких философий,
Завалится на лапы головою.Так было с самого начала. С годами сухаревская сентиментальность не озлобилась и не самоуничтожилась, но обросла многими и все более причудливо-колючими шипами иронии, самоусмешки, сатиры. Пишет ли он о верной и единственной любви, - получается горестный гротеск: Грел бы душу лад и труд,
Шел бы дым из наших труб.Обращается ли к умершему другу - звучит едва ли не 'дразнилка' бессмертию: Ты ли меня похоронишь?
Мне ли тебя хоронить?
Сипло и сбивчиво дышит утроба.
Старые оба, бессильные оба.Я бы сказала, что ирония Сухарева продолжает линию Саши Черного, но вбок (в более добрый и нежный бок), а его чистый лиризм наделен совсем 'необщим выраженьем' (из современников ему сродни Булат Окуджава и то лишь отчасти - Сухарев вообще лишен 'преданности без лести' и государственного идеализма, он всегда бежал прочь от любого трона в гордую участь 'малых дел' и несервильного просветительства). Слово в стихах Сухарева питается подземными мелодическими ключами - переливается, мерцает, структурирует льющийся поток рефренами: не потому ли его стихотворения, полноценно существуя на бумаге, постоянно совершают добровольный побег в песенную стихию? В сухаревских книгах ненароком помянуты едва ли не все классические инструменты: виола, цимбалы, виолончель, дудочка, бубенчик, скрипка, гитара, гармонь, орган, а также музыкальные жанры: прелюдия, кантата, триоль, венский каприз... Еще Сухарев любит чуть заметно играть-поигрывать словами и неназойливо поворачивать их разными корневыми гранями: 'песен не перепиликать, / скрипок не перепилить'; 'сиренью тянет, ирисами тянет, / а человека тянет в дом, к огню'; 'пристань - это не пристанище'; 'я знаю, у кого мне брать уроки, / кого мне брать на свой рабочий стол'. А то гарцует, полукаламбуря, между почти омонимами, между словами, накрепко связанными и такими отдельными (как люди, подчеркну, как люди, как мы все!): И тихо в этом мире до поры . Слезы вытри за могилой,
Не на век расстались, милый;
Нашим кланяйся от нас,
Как сойдетесь в добрый час.
И пар над озером восходит.
И солнышко, которому Икар
Паром предпочитает в наше время,
Обиды не выказывает, грея
Сидящего на крашеной скамье... - заметим, насколько эти печально-сдержанные аллитерации Сухарева далеки от северянинско-бальмонтовских томительно-сладостных композиций. Скорее здесь мерцают светотени, идущие от Велимира Хлебникова, которого Сухарев знает и любит насквозь, но не приникает прямо к источнику, а просто самостоятельно живет в хлебниковском воздухе. Вообще, у Сухарева все расхожие приемы парадоксально остраняются - это происходит и с размерами, и со строфикой: четырехстопный дактиль, едва ли не впервые, служит созданию жанрово-иронической зарисовки, александрийский стих шутит и эпиграммничает, а японские хокку, по определению серьезные и медитативные, вдруг становятся пародийным сосудом для ехидной и соленой эпиграммы из литературного быта: 'Немолодым усталым поэтессам, / что так страдают каждою строфою, / молоденьких мужей послал господь'. То же и с верлибром - его явно влечет эта ритмически-свободная стихия, но он обращается к ней лишь изредка и всегда с некой иронической ужимкой (дескать, я с вами, верлибристы, но не вполне - даже тут сказывается его упрямая отдельность):Впрочем, верлибр вряд ли смог бы стать его основной формой, ибо у Сухарева - изумительное чувство своей собственной рифмы, разом традиционно-полной и новаторски-смещенной (его рифменные собратья, каждый в своем роде, - Ахмадулина и Рейн): отчисти - отчизне; заломан - зеленым; отныне - отмыли; сценарий - стенаний; платформа - прокорма; простынка - постыдно; поколение - параллельные... Он вообще - блистательный версификатор с огромным диапазоном жанровых вариаций, ритмических партитур и словотворческих поисков, никогда не делающий свое мастерство самоцелью. Он - виртуоз-импровизатор, к которому находки являются во время самозабвенной игры. Так, Сухареву претят сугубые неологизмы, он создает их мягким переводом слова из одной части речи в другую: звукоподражания, междометия, наречия, все эти 'бултыхи', и 'динь-дини', и 'неверморы' в сухаревском пространстве повышаются в правах до существительного и подлежащего. А ведь в поэтической речи подлинного художника нет ничего случайного и изолированно-отдельного: точно так же он укрупняет маленького 'частного' человечка до Героя, до Трагика, до Исторического Человека (смотри выше - про зайца и про алкоголика дядю Костю). Все пишут заграничные стихи.
Я тоже мог бы себе это позволить,
У меня бывало почище вашего...
Если искать в сухаревской поэзии еще одну постоянную, незапрограммированно пунктирную, сквозную, как нить продернутую сквозь время, цепочку слов, то это (помимо слов вокруг людской общности и музыки) будет - не удивляйтесь! - ряд терминов, связанных с 'водным транспортом': байдарка... бот... пароходик... ковчег... паром... ладья... фрегат... дредноут... сейнер... баржа... катер-жучок... лодка... подлодка... Уф-ф-ф! Устала выписывать. Рискну утверждать, что оно неслучайно. Сухарев ощущает жизнь как то речную, то морскую стихию, которой надо не только любоваться (а тем более - не топиться), а которую надо преодолевать. И тогда слово поэта становится средством вышеозначенного преодоления. В веселом, виртуозном, ерническом стихотворении 'К вопросу о коммуникативной функции слова' наш поэт говорит в лоб:Сам Сухарев - 'за слово, зовущее жить коллективно, / а бьющее мощно и кумулятивно!' Пафос опять же снижен, но вовсе не уничтожен. Слово Дмитрия Сухарева, живущее по своим мощным интеллектуально-чувственным законам, оно и самодостаточно, и чрезвычайно контактно (недаром в его лирических монологах нет-нет, а вспыхивают неизвестно к кому обращения: прошу... хоть зарежьте... понимаете... я вам точно говорю...) Сухарев, если вспомнить его же строку, 'семантику выводит из поэтики'. Он смотрит на поэзию и как на стихию, и как на, вполне по-научному, 'самоорганизующуюся систему'. На мой давний вопрос о том, можно ли в поэзии брать прием или ритм напрокат, Сухарев ответил: 'Семантическая окраска есть у любого параметра речи, фразы, слова. Благодаря этому в стихотворении и возникает то, что называют поэтическим содержанием. То есть та часть содержания, которую нельзя пересказать, переложить, изложить. Наверное, правильно сказать, что в использовании внесловарных смыслов и заключается специфика поэзии'. Сухаревская весть, она и демократично внятная, и музыкально внесловарная. Всякий его прием и звучит, и значит. И поет, и пересмешничает, и мыслит. А главное, что подлинные открытия Дмитрия Сухарева всегда благородно укоренены в традиции и - как сказал бы Пастернак, 'не трогать: свежевыкрашен!' - остро персональны. Коммуникативная функция слова,
Она, если в ней разобраться толково,
Кому - позитивная функция слова,
Кому - негативная функция слова.
